TVtorrent.ru - ТВ торрент : Лотман, Юрий Михайлович. Беседы о русской культуре. 33 телевизионных лекции. Эстонское телевидение 1986—1991. СССР (2005.09.13. 17-48. Культура) (sl)

Главная » Все темы » Культура. Культурология » Культурология » Лотман, Юрий Михайлович. Беседы о русской культуре. 33 телевизионных лекции. Эстонское телевидение 1986—1991. СССР (2005.09.13. 17-48. Культура) (sl)

Лотман, Юрий Михайлович. Беседы о русской культуре. 33 телевизионных лекции. Эстонское телевидение 1986—1991. СССР (2005.09.13. 17-48. Культура) (sl)

Тема » Торренты »
торрент размер формат S L C ответов автор обновлён кем
2005.09.13. 17-48. Культура. Ю.Лотман. Лекция 08. Декабристы. (1986 год) (sl)331.28 Мб TVRip 0 0 8712slls 01/03/2012 23:44:12 slls
2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl)906.77 Мб SATRip 0 0 500slls 03/03/2012 12:29:54 slls

Лотман, Юрий Михайлович. Беседы о русской культуре. 33 телевизионных лекции. Эстонское телевидение 1986—1991. СССР (2005.09.13. 17-48. Культура) (sl)

Тема » Торренты »
slls
Релизер

 
Тема № 595 | Кому: Всем | Отправлено: 13/07/2009 04:40:20
Авторы: Лотман, Юрий Михайлович
Актёры, участники: Лотман, Юрий Михайлович
33 лекции

Беседы о русской культуре. (Телевизионные лекции)
От составителей
Цикл первый. Люди. Судьбы. Быт (1986 г.)
Лекция 1 (1986 г.)
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5
Лекция 6
Лекция 7
Лекция 8
Лекция 9
Цикл второй. Взаимоотношения людей и развитие культур (1988 г.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5
Лекция 6
Лекция 7
Лекция 8
Цикл третий. Культура и интеллигентность (1989 г.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5
Лекция 6
Цикл четвертый Человек и искусство (1990 г.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Цикл пятый. Пушкин и его окружение (1991-1992 гг.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5 (1991 г.)
Лекция 6 (1992 г.)

Спойлер
Выпуск 1. В первой программе цикла речь идет о той образованной части российского общества, которая в XVIII - начале ХIХ века составляла интеллектуальную европеизированную среду.
Выпуск 2. Женщина XVIII - начала ХIХ века не только была включена в поток изменяющейся жизни, но играла в ней все большую роль. И женщина очень менялась.
Выпуск 3. Петербургскую, а в каком-то смысле и всю русскую городскую жизнь XVIII и ХIХ веков создал Петр I. Идеалом его было регулярное (правильное) государство, и одна из петровских реформ - введение "Табели о рангах". Смысл ее был в том, что люди должны были занимать должности по их способностям и вкладу в государственные дела. Хотя очень скоро все превратилось в бюрократическую лестницу.
Выпуск 4. Отечественная война 1812 года явилась важным событием, которое изменило жизнь не только всех сословий русского общества, но и всей Европы. Прежде всего она перевернула духовный мир людей. О поколении дворян, которые начинали жизнь на полях сражений.
Выпуск 5. Как складывалась жизнь женщины в ХVIII - ХIХ веках. Специальный указ Петра I гласил:
"... неграмотных дворянок не венчать!". Встал вопрос об учебных учреждениях для женщин. Так, уже при Екатерине II возник Смольный институт. О том, как было устроено обучение, об атмосфере и нравах Смольного, истории любви поэта Федора Тютчева и бывшей смолянки Елены Денисьевой - в этой передаче.
Выпуск 6. Важное место в жизни женщины пушкинской поры занимал бал. Он был формой общения, формой жизни, формой встреч, разговоров и свиданий. Балы описаны во многих литературных произведениях того времени. О том, какие танцы и как танцевали на балах, о правилах и нюансах сложного танцевального этикета.
Выпуск 7. О поколении людей особого свойства - декабристах. О том, что это были за люди.
Выпуск 8. Продолжение предыдущей программы. Отношение семей декабристов к их судьбе после 1825 года. Жены декабристов в Сибири.
Выпуск 9. Зачем люди говорят? Как они обращаются друг с другом? Чем отличается современное общение от ритуального обхождения ХVIII - ХIХ веков.

Выпуск 10. О путешествии как форме общения. О том, какие бывают путешествия (паломнические, культурные, военные); как движение сводит людей разного сословия, усложняет ритуалы общения (другой язык, обычаи, нравы).
Выпуск 11. Путешествие в ХVIII веке как культурное явление.
Выпуск 12. В ХVIII веке путешествие считалось обязательным продолжением образования.
Выпуск 13. Беседа как элемент культуры. О возникновении небольших литературных кружков и салонов во Франции, Италии, Германии, объединенных общими интересами; об особенностях литературных обществ в каждой из этих стран и, конечно, в России.
Выпуск 14. Письмо, дневник, книга - это друзья, созданные для нас культурой. Общение с ними обогащает.
Выпуск 15. Толкование понятий "культура" и "интеллигентность". Культура - понятие духовное, а интеллигентность - психологическое свойство человека.
Выпуск 16. Об огромной силе интеллигентности, ее стойкости, но и хрупкости одновременно.
Выпуск 17. Черты характера, определяющие интеллигентного человека. Понятие "интеллигентность" включает в себя не только доброту, терпимость, но стойкость, твердость и даже героизм.
Выпуск 18. О среде, из которой выходят люди "интеллигентского сознания". Как в России ХVIII-ХIХ вв. складывался тип "людей искусства, людей книги и людей мысли".
Выпуск 19. О роли дворянства России в формировании "интеллигентского сознания" . Что такое "психологический стыд" и как это чувство связано с этическими запретами.
Выпуск 20. О формировании психологического склада человека, наделенного интеллигентностью. Жертвенность, бескорыстие, высокое уважение к себе, а значит и к другому - черты, присущие интеллигентам ХVIII-ХIХ веков.
Выпуск 21. Искусство - важнейшая часть культуры. Нравственно ли искусство и какова его цель? Можем ли мы обойтись без искусства.
Выпуск 22. Последняя беседа цикла о культуре подводит итог сложного и интересного разговора. Искусство - это форма мышления, без которого человеческое сознание не существует.


Беседы о русской культуре. (Телевизионные лекции). Текст (sl)

Беседы о русской культуре. (Телевизионные лекции)
От составителей
Знаменитая серия телевизионных лекций Ю. М. Лотмана о русской культуре была записана Эстонским телевидением в 1986—1991 годах и затем неоднократно транслировалась различными телеканалами как в Эстонии, так и в России. В 1995 году журнал «Таллинн» начал публикацию текста этих лекций, полученного в результате расшифровки звукового ряда видеоленты. Вступительную заметку к этой публикации написала редактор передач Евгения Хапонен.
Мы приносим глубокую благодарность редакции «Таллинна», любезно предоставившей в наше распоряжение компьютерные версии опубликованных в журнале лекций. Однако для настоящего издания все тексты были подвергнуты повторной расшифровке и заново отредактированы, приводимые Ю. М. Лотманом цитаты сверены с источниками, снабжены соответствующими сносками. Мы старались сохранить все особенности авторской устной речи, свести к минимуму любые редакторские вмешательства, однако ряд преобразований при переводе свободного устного говорения в письменный текст был неизбежен.
Конечно, передать всю полноту впечатления от телевизионных «Бесед о русской культуре» Ю. М. Лотмана настоящее издание бессильно. Зритель видит с экрана живого Лотмана, его лицо, улыбку, слышит его голос, сразу попадая под обаяние его неповторимой интонации. Печатный текст не в состоянии воспроизвести ни выражения лица, ни манеры говорить, ни мимики, ни жестов; кроме того, теряется весь изобразительный ряд, иллюстрирующий то, о чем идет речь. Тем не менее первая полная печатная версия телевизионных «Бесед о русской культуре» даст читателю в руки новый богатый материал, существенно дополнит его знания о лотмановской концепции русской культуры, по-новому раскроет Лотмана-лектора и Лотмана-человека.
* * *
«Беседы о русской культуре». Это название придумал Юрий Михайлович Лотман в 1976 году, когда мы с ним обсуждали предполагаемый цикл его лекций на Эстонском телевидении. Идея предложить такой курс при-
349
шла мне в голову по двум совпавшим обстоятельствам: во-первых, я имела счастье быть его ученицей и слушать его лекции в Тартуском университете, а во-вторых, после окончания учебы я прошла конкурс и была приглашена на работу на ЭТВ. Еще в пору занятий в университете меня, как, впрочем, и всех его учеников, потрясли лекции Ю. М. Лотмана. Он обладал удивительным и крайне редким даром рассказчика, умением в доступной и интересной форме передать тот колоссальный объем знаний, которым владел сам. Мы терялись в своих желаниях, то ли слушать необыкновенно захватывающее повествование Юрмиха (как любовно называли его между собой студенты), то ли записывать то, что он говорит. Очутившись на телевидении, я поняла, что это именно то средство массовой информации, где в полной мере мог бы раскрыться дар Юрия Михайловича для очень большой аудитории.
Педагог по призванию, он согласился с моими доводами, хотя был очень занят в университете. Тогда и был разработан первый цикл лекций «Люди. Судьбы. Быт (Русская культура XVIII — начала XIX в.)». Именно этот цикл был им впоследствии совместно с 3. Г. Минц переработан и вышел в 1994 году отдельной книгой в санкт-петербургском издательстве «Искусство—СПБ». Но тогда, в 1976 году, лекции так и не вышли в эфир — Ю. М. Лотману было запрещено публично выступать. И первую передачу большого цикла «Беседы о русской культуре» мы записали и показали десять лет спустя — в сентябре 1986 года. Профессор пошутил при этом, что пора отмечать десятилетний юбилей начала лекций.
Итак, в течение шести лет было записано пять циклов его лекций, всего тридцать пять передач: I. Люди. Судьбы. Быт. П. Взаимоотношения людей и. развитие культур. III. Культура и интеллигентность. IV. Человек и искусство* V. Пушкин и его окружение1.
Е. Хапонен
1 Таллинн. 1995. № 1. С. 59.
Цикл первый. Люди. Судьбы. Быт (1986 г.)
Лекция 1 (1986 г.)
Добрый день!
Сегодня мы начинаем серию лекций, посвященных истории русской культуры. Но слово «культура» — слово очень объемное, включает слишком много: и нравственность, и весь круг идей и творчества человека. Эта огромная тема, конечно, не может быть нами охвачена в тот короткий срок, который у нас есть в распоряжении. Мы будем говорить о более узких вещах, но все-таки имеющих важное значение.
Если подумать обо всем том, что я сейчас сказал, — о вопросах этических, художественных, семейных, исторических (все, что входит в понятие «культуры»), то у всех этих понятий будет одно общее — культура есть память. Культура складывается и у отдельного человека, и в обществе, когда работает активная память.
Культура всегда связана с прошлым опытом, всегда подразумевает некоторую непрерывность нравственно-интеллектуальной, духовной жизни человека, общества и человечества. И в этом смысле, когда мы говорим о нашей современной культуре, мы, может быть сами того не подозревая, говорим и об огромном пути, который эта культура прошла. Путь очень большой, он насчитывает тысячелетия, перешагивает через границы исторических эпох, через границы национальных культур. В общем, мы погружены в одну культуру — культуру человечества. Но есть и более узкие, более частные сферы. Есть память человека; у всех у нас есть память детства, без которой мы не были бы людьми. Память нашей жизни, память о жизни наших родителей, семейная память, память города, память народа — это все образует разные этажи, разные сферы культуры. Сегодня начнем разговор об одной области культуры, которая тоже есть память. Это — культура быта.
Мы изучаем литературу и любим читать книжки, интересуемся судьбой героев. Нас волнует Наташа Ростова или Андрей Болконский, герои Золя, Флобера, Бальзака, и мы с удовольствием читаем книги, написанные сто, двести, триста лет тому назад. Мы видим, что эти герои нам близки. Они
1 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст публикуется впервые.
351
любят, ненавидят, совершают хорошие или плохие поступки, у них есть честь или бесчестье, они верны в дружбе или являются предателями, и все это нам понятно. И вместе с тем очень многое в их поступках нам непонятно или понятно неправильно, понятно приблизительно. Мы понимаем, что Онегин с Ленским поссорились, но как они поссорились, почему они вышли на дуэль? Почему Пушкин сам подставил свою грудь под пистолет? Мы много раз будем рассуждать, что лучше бы он этого не делал, — ведь мы бы как-нибудь иначе обошлись... Между тем, не понимая обычной жизни той поры, мы на самом деле не понимаем ни искусства, ни людей той поры и в каком-то смысле не понимаем самих себя. Потому что такие понятия, как совесть, честь, духовная жизнь, не рождаются на пустом месте. Знаем мы это или не знаем, хотим мы этого или не хотим, они имеют историю и эта история живет вокруг нас и в нас.
Меняется жизнь, меняется атмосфера, меняются вещи, одежда, обычаи, меняется социальная организация, и люди в чем-то думают по-разному. Все люди любят всегда, но любят по-разному. Вот когда-то, в 30-е годы прошлого века, Гоголь возмутился: во всех романах говорится о любви, на всех сценах изображают любовь, а какая любовь в его, гоголевское, время? Такая ли она, какую на сцене показывают? И Гоголь говорил, что в его время не сильнее ли действует выгодная женитьба, «электричество чина» (слово «электричество» Гоголь употреблял в смысле «магнитная притягательность»), денежный капитал? Оказывается, любовь гоголевской эпохи — это и вечная человеческая любовь, и вместе с тем это любовь Чичикова (помните, как он на губернаторскую дочку взглянул?). Это любовь Хлестакова, который цитирует Карамзина и признается в любви сразу и городничихе, и ее дочке. У него — «легкость в мыслях необыкновенная».
Человек меняется. И для того, чтобы представить себе смысл поступков литературных героев — а ведь мы равняемся на них, и они как-то поддерживают нашу связь с прошлым, — нам надо представлять себе, как они жили. Каков был окружающий их мир, каковы были общие представления, нравственные представления, служебные идеи, обязанности и каковы были у них привычки, одежда, почему они поступали так, а не иначе? Вот это и будет темой нашего краткого разговора, который захватит переломную эпоху русской жизни — от начала XVIII века до приблизительно конца эпохи Пушкина и декабристов. Это я и предложу вашему вниманию.
Сегодня мы поговорим о XVIII веке. XVIII век — особая эпоха. С одной стороны, исторически не так уж и давно — ну что значит для истории двести лет? Это очень мало. С другой стороны, это уже очень давно, потому что мысли и чувства, поступки тех людей от нас очень далеки (хотя что-то будет нам очень близко). И еще XVIII век характерен и интересен тем, что это век перелома. Жизнь, которая сложилась и имела свои ценности, начала быстро меняться. Люди XVIII века, как всегда бывает с новаторами (а это все были новаторы — люди, которые рвались вперед), о прошлом думать не хотели, прошлое ломали: старые здания разрушали, старыми обычаями гнушались. Не все, конечно (об этом мы будем говорить), а люди, которые разделяли идеи императора Петра I и окружали его, то есть люди реформы. Это была эпоха реформ.
352
Эти люди открыто, сознательно, темпераментно рвали с прошлым, и им казалось, что они создали совсем новую Россию. Например, современник Петра сатирик Кантемир — типичный человек этой эпохи. Сам он сын молдавского князя, отец его, Дмитрий Кантемир, был известный в Европе писатель, написал на латинском языке историю Турецкой империи, потом, как сторонник Петра, должен был бежать из Турции, а сын его уже русский поэт — Антиох Кантемир. В одном стихотворении Кантемир выразился так:
Мудры не спускает с рук указы Петровы, Коими стали мы вдруг народ уже новый1.
Это слово «новый» казалось просто магическим: все новое хорошо, все старое плохо. Когда Петр I скончался, то человек нового склада, которого Петр фактически поставил во главе русской церкви, архиепископ Феофан Прокопович, говорил в своем «Слове»: Август, римский император, за великую честь себе считал сказать, что обрел Рим кирпичный, «а мраморный оставляю». А наш великий император: «деревянную он обрете Россию, а сотвори златую»2. Казалось, что Русь прежде была деревянная, что было, между прочим, совершенно неправильно. Допетровская Россия была украшена каменными строениями, и чтобы подчеркнуть разницу, Петр запретил во всех городах, кроме Петербурга, строить каменные дома. Везде должны были строить деревянные, потому что остальная Россия была для него только как бы материалом, а любимым его «парадизом» был Петербург, — вот он и будет европейским городом, будет каменным. Камень, вода — это Петра очень привлекало.
Итак, появились новые люди и новый быт. Новый быт и новая жизнь складывались с ориентацией на Европу. Петр не только поощрял, но и принуждал молодых людей ездить в Европу учиться. Как вы помните, сам он совершил поездку в Голландию, вообще проехал через всю Северную Европу, хотел обязательно поехать на юг, но в Москве произошел мятеж, и он должен был срочно вернуться. Мы имеем много записок этих молодых людей, которые оказывались в Европе в очень трудном положении. Деньги им отпускали скупо, забывали посылать, языка они не знали, а требовали с них ремесло. Например, Конон Зотов, потом известный капитан флота. Он был сыном дядьки Петра (это такая «нянька» мужского пола) Никиты Зотова, известного тем, что он был человек добрый и запойный пьяница. Отец был запойный пьяница, Петра не воспитывал, потакал ему в разных безобразиях, а сын был очень порядочный человек. Но сын учился в Голландии, голодал там и писал Петру, что не знает, то ли языку, то ли ремеслу учиться. Их бросили — и всё. Но потом эти люди приезжали в Россию и становились «новыми» людьми, приносили новые бытовые привычки, и им казалось, что они — европейцы. Так сложился тот особый быт, который старые люди отвергали и считали каким-то новшеством (он и был нов-
1 Антиох Кантемир. Сатира II. На зависть и гордость дворян злонравных. Филарет и Евгений // Антиох Кантемир. Собр. стихотворений. Л., 1956. С. 75.
2 Феофана Прокоповича, архиепископа Великого Новаграда и Великих Лук... слова и речи поучительные, похвальные и поздравительные. СПб., 1760. Ч. 1. С. 113.
353
шеством), и считали его очень западным, но на самом деле он не был очень западным.
Скажу вам только одно: приблизительно в эту пору начал складываться помещичий уклад и оформляться крепостное право. Окончательное оформление крепостного права — это, конечно, исторический грех Петра. Зависимость крестьян, их несвобода существовала и прежде, но оформленная бюрократическая система, когда большинство населения оказывалось несвободным, это, между прочим, плод того, что воспринималось как европеизация, хотя в Западной Европе от крепостного права остались только пережитки, а страны Восточной Европы находились в процессе ликвидации крепостного права. В России оно, напротив, начало усиливаться, приобретать довольно уродливые формы, и это тоже влияло на быт. Хочу привести один пример.
Старая, допетровская, патриархальная православная Русь, конечно, не могла допустить официального или полуофициального существования такого явления, как крепостной гарем, — того, чтобы у помещика в доме находилось много крепостных девушек на положении наложниц. Между тем как в XVIII — в начале XIX века это стало обычным и воспринималось, как ни странно, как черта европейского быта, хотя, конечно, никакого соответствия жизни в Европе не имело. Есть мемуары Януария Неверова, где он очень подробно описывает это явление1. Девушек брали из деревни, одевали в модные европейские платья, учили французскому языку, они читали стихи. А если какая-то провинилась, то ее одевали снова в мужичье, то есть в неевропейское, платье и отсылали в деревню. Таким образом, пребывание в гареме мыслилось как некоторое приобщение к европейской культуре. Кстати, сам Неверов-мальчик именно среди этих гаремных девушек впервые начал читать Жуковского и других поэтов.
При всем том это, скорее, анекдотические явления, но в культуре происходили некоторые очень серьезные события. Прежде всего, внутренние. Они привели к резкому разделению всего русского общества на три большие группы: дворяне, которые именно в послепетровскую эпоху образовали замкнутую сословную касту, разночинцы и крестьяне.
Дворяне — это особая группа, она выделялась внешностью. Мужик, крестьянин сохранил и старую допетровскую одежду, и бороду. Борьба Петра с бородами шла очень жестоко, совершенно неоправданно, но крестьян он не тронул. Крестьяне как бы находились вне культуры. Дворянин был бритым, или, как в народе говорили, имел «босое лицо». Уже этим он выделялся. На боку у него была шпага. Шпага, которую носил дворянин, была не только оружием и не столько оружием, она была знаком чести. О чести и придется поговорить.
Тот, кто носил шпагу, оказывался в особом положении: его нельзя было оскорбить. Он был избавлен, хотя и не сразу — законы, определявшие сословное положение дворянства, складывались постепенно, — от телесных наказаний. Понятие чести — это понятие личного достоинства. Вообще
1 Неверов Я. М. Страница из истории крепостного права. Записки. 1810—1826 гг. // Русская старина. 1883. Т. 40. № 11. С. 429—446.
354
послепетровские правительства мало ценили человеческое достоинство или вообще его не признавали и многократно пытались и у дворянина отнять право на особое достоинство. Происходила борьба. Не надо думать, что если в социально-классовом отношении самодержавная власть и дворянское сословие, в общем, опираются на одни и те же корни, то между ними не было противоречий. Противоречия были, и очень острые. Это приводило к тому, что весь XVIII век был заполнен переворотами. Царей, которые как бы должны были быть особами неприкосновенными, поскольку венчание на царство сопровождалось помазанием лба священным миром, — царей убивали.
В XVIII веке особенно активной стала гвардия, созданная Петром как привилегированное ядро армии, но очень быстро превратившаяся в нечто среднее между разбойничьей шайкой и культурным авангардом (как ни говорите!). Гвардия давала и теоретиков, и мыслителей, и пьяных забулдыг. Очень часто в минуты смуты именно пьяные забулдыги выходили вперед, как было в 1762 году. Это была очень важная рубежная дата, когда Екатерина II, тогда еще просто императрица Екатерина Алексеевна, свергла своего мужа, Петра III, и воцарилась на престоле с помощью гвардейцев (в значительной мере — своего любовника Григория Орлова и гвардейской буйной шайки). Но очень скоро эти люди, которые не знали, как расплатиться с долгами, и пьянствовали по кабакам, стали графами, князьями, получили огромные имения, даже стали довольно заметными людьми в русской истории и имели военные заслуги. Например, Алексей Орлов проявил себя как великолепный адмирал и выиграл несколько решительных сражений.
Эта сложная, движущаяся жизнь облекалась в особые бытовые формы. Я вам уже сказал, что дворянин был бритым. Он одевался не так, как одевался крестьянин. В допетровской Руси не было резкого отличия в покрое одежды: у боярина была богатая одежда, у крестьянина — бедная, но покрой был традиционный, в общем, он сводился к нескольким фасонам. Бытовая жизнь шла от одного церковного праздника к другому, по общим установленным, веками сложившимся нормам. Крестьянин мог с ненавистью смотреть на боярина, но никогда не воспринимал его как иностранца, между тем как дворянин в XVIII веке для человека из народа начал казаться иностранцем. Об этом писал позже Грибоедов в статье «Загородная поездка», где он говорил: «Каким черным волшебством сделались мы чужие между своими!»1
Покрой одежды стал иным. Длинные порты заменились короткими французскими кюлотами: это были штанишки до колен, они застегивались на пуговички, ниже шли шелковые чулки и туфли на высоких каблуках. Особые щеголи в конце XVIII века, подражая французским принцам, носили красные каблуки и серебряные или золотые застежки на туфлях. Верхняя часть мужской одежды состояла из кафтана, под которым был камзол (камзол — это что-то вроде жилета с рукавами). Кафтан и камзол были из тяжелых дорогих материй, особенно кафтан. Камзол часто был шелковый, иногда — бархатный, иногда было несколько камзолов. Щеголи надевали три-четыре камзола, это казалось очень красивым. Дамы носили платья,
1 Грибоедов А. С. Соч. М.; Л., 1959. С. 388.
355
которые народу казались «срамными», поскольку верх платья был сильно открыт, декольтирован.
В допетровской Руси женская одежда была совсем другой, потому что и женщина вела другой образ жизни — не публичный. Хотя не следует думать, что женщина в допетровской Руси была угнетена и не играла никакой общественной роли, но светской жизни она не вела. Широкая нижняя юбка с фижмами, декольтированный верх, обилие украшений, сложные прически создавали совершенно особый вид женского костюма.
Внутренний порядок дома тоже изменился. Изменилась система дворцовых интерьеров. Во дворцах жили немногие, и вообще во дворце жить было неуютно. Парадные комнаты дворца, занимавшие, как правило, бельэтаж (второй этаж), часто вообще были нежилые. Например, сам Петр не любил больших помещений, при высоких потолках спать не мог, и даже в Версале ему натягивали над постелью холщовый полог, чтобы было ниже. Над парадными залами располагались жилые помещения. Если парадные залы и жилые были на одном этаже, то они резко различались размерами. Например, «табакерка» — комнатка в Царском Селе, где была спальня Екатерины II. Рядом с большими залами, такими, как тронный, а также Серебряный кабинет. Янтарная комната (утраченная потом комната из янтаря), «табакерка» была маленькой, даже крошечной, по тем представлениям.
Жилые комнаты были маленькими. Они уже потому не могли подражать европейским, что в России климат другой — холодно, поэтому большое место в интерьере — в дворцовом и в более скромном, помещичьем, — занимала печь. Печь — вообще вещь старая, связанная со сложными мифологическими представлениями. Печь дает уют, без печи жить нельзя, поэтому ей уделялось много места. В XVIII веке сразу же встал вопрос об изразцах. Их сначала ввозили — голландские ультрамариновые, потом стали делать в России. Но, несмотря на печи, все равно бывало холодно, потому что приехавшие архитекторы (планы зданий брали иностранные) начали строить анфилады. Так построен царскосельский дворец, и так строили и частные особняки — это такое расположение комнат, когда коридора нет, а комната следует за комнатой и они образуют как бы одно огромное помещение (двери, двери, двери — все видно сквозь эти двери). Это было очень удобно в Италии, создавало освежающий прохладный воздух. В России, во время балов, в декабре месяце открывали окна — вентиляции не было, к концу бала свечи горели тускло и лица, находящиеся на другой стороне зала, уже расплывались. Тогда ледяной воздух тянул по всей анфиладе, как по трубе.
Девиц же начинали вывозить в свет с четырнадцати лет. Четырнадцати лет девушка кончала свое образование и была на выданье. Пятнадцати лет, как правило, уже невеста, а в пятнадцать — семнадцать лет выходила замуж. В двадцать — двадцать два года, она, извините меня, уже старая девка, и если не богатая, то мало шансов замуж выйти. Так вот, в этих тянущих холодным воздухом анфиладах девушки простужались, потому что — бал: танцуют, потные, грудь, спина открыта. Девушки умирали. Как для юношей было нормально восемнадцати-двадцати лет умереть, погибнуть на какой-то из бесконечных войн (весь XVIII век были войны), на штурме крепости — это была завидная смерть, так и девушки — тоже, в шестнадцать лет очень часто —
356
чахотка. Зато те, кто выживали, жили лет до восьмидесяти. В XVIII веке еще были большие семьи, женщины рожали по пятнадцать — девятнадцать детей, правда и детская смертность была высокая.
Вот так начал складываться этот новый мир. Но в дальнейшем мы поговорим еще о его внутренней организации и несколько слов скажем о быте, окружавшем этих людей.
Лекция 2
Добрый день!
В прошлый раз мы начали разговор о культуре XVIII века и затронули внешние условия, одежду, дом. Теперь интересно все-таки посмотреть, каковы же были люди, которые жили в этих домах, носили эту одежду. Были ли они похожи на нас? В чем-то, видимо, похожи, потому что все мы рождаемся, умираем, любим, имеем детей, и это не меняется никогда. Но вместе с тем люди и совсем другие: у них другие цели, другие — в чем-то очень ценные — представления о том, что можно делать, чего нельзя, о долге, о чести. И теперь интересно посмотреть на этих людей.
Начало XVIII века произвело в жизни России большую и, в общем, мучительную перемену. Перемена в чем-то была необходима, но и необходимые вещи бывают очень трудными. Основное сводилось к тому, что образованная часть общества зажила в одном духе, а народ остался при старых представлениях, при своих старых идеалах, и между народом и дворянами пролегла глубокая грань. Я уже вам говорил, что была и внешняя разница: дворянин был бритый, в парике, а народ был с бородой. Позже французская писательница мадам де Сталь, противница Наполеона, которая, спасаясь от его деспотизма, приехала в Россию в 1812 году, сказала, что народ, который при Петре отстоял свою бороду, при Наполеоне отстоит свою голову.
Но мы сейчас будем говорить не о крестьянине, хотя все общественное здание держалось на его плечах, и не думайте, что это был абсолютно другой мир. Крестьянские дети играли вместе с помещичьими детьми. Жизнь их соприкасалась очень близко. Но мы сейчас будем говорить о той образованной части общества, из которой вышли знаменитые писатели и которая, в общем, в XVIII — начале XIX века, до поколения Белинского, составляла интеллектуальную европеизированную среду.
Петровская реформа внесла в русскую жизнь совершенно новые черты. Прежде всего, понятие службы, которое всегда существовало в России. Дворянин всегда служил. Этим он в значительной мере отличался от западного дворянина, который имел поместье, имел свою феодальную собственность и мог жить в столице, при дворе, и пользоваться милостями короля, а мог
1 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст публикуется впервые.
357
жить в деревне, в своем замке, и быть относительно независимым. В России дворянин служил, но после Петра служба приобрела особые черты. Появилось такое понятие, которое ни на один европейский язык точно не переводится, хотя сам Петр думал, что как раз сделал Россию похожей на Европу. Это понятие чина. Чин — очень специфическая вещь. Еще Пушкин говорил, что европейцы, которые не понимают, что такое чин, совершенно не понимают русской жизни. Нельзя понять Гоголя, не понимая, почему так важно, что чиновник, у которого ушел нос, — майор. Почему Ковалев имеет один чин, а Акакий Акакиевич — совсем другой. Что здесь меняется?
При Петре все виды государственной службы и все служащие были разбиты на четырнадцать степеней. Служба делилась на военную, которая, в свою очередь, подразделялась на гвардию и армию, а также на сухопутную, артиллерийскую и морскую; на статскую и придворную, о которой можно сейчас не говорить. Каждый человек должен был иметь определенный чин: он мог быть статским советником, действительным статским советником, коллежским асессором (майором), штабс-капитаном. Что бы он ни делал, этот чин как бы шел перед ним. Если он ехал по дороге, у него в подорожной было написано, какого он чина, и те, кто был меньше чином, уступали ему лошадей. Если он входил в залу (это еще по петровским законам), то те, кто были меньше чином, должны были уступать ему место. И жены, и дочери тоже были «чиновными». После Петра даже был специальный указ о том, чьи жены могут носить золотые кружева, а чьи — серебряные, и какой ширины; полковница носит одну одежду, а, скажем, генеральша — другую.
Это вводило в общество особый дух, особый стиль чинопочитания. Дух чинов пронизывал послепетровскую жизнь России — XVIII и, по сути дела, до XX века — насквозь. Например, было строго установлено, кого как следует называть. Если вы обращались к императору, то вам надо было на конверте писать: «Его Императорскому Величеству Государю Императору», а в обращении писать: «Августейший монарх» или «Ваше Императорское Величество». Чиновники первых двух классов именовались «ваше высокопревосходительство», третий и четвертый — «превосходительство», потом следовал пятый, который почти всегда был «пустой», потому что там был только чин бригадира, который упразднили еще в XVIII веке, это был «высокородие». Потом шли «высокоблагородие» и «благородие», и спутать их было нельзя. Кроме того, еще были некоторые исключения, скажем, ректор университета при любом чине был «превосходительство», это был знак уважения. Точно так же, как высшее образование давало право носить шпагу, быть дворянином.
Даже священники и епископы как бы делились по чинам. Например, к архиепископу и митрополиту надо было обращаться «ваше высокопреосвященство», «высокопреосвященнейший владыка», а к епископу «ваше преосвященство», «преосвященнейший владыка» и так далее.
Однако чины хотя и создавали служебную лестницу, но не исчерпывали разнообразия жизни. Очень скоро сложилась другая иерархия — иерархия орденов. Система орденов в России была довольно неупорядоченной. Конечно, твердо различались они по степеням — что выше, что ниже; было точно указано, как их надо носить, в каких случаях они снимаются, когда надева-
358
ются. Высшим орденом был Андрей Первозванный, еще Петром учрежденный орден.
Ордена не совсем походили на наши ордена. Во-первых, предполагалось, что они составляют не предметы, которые вешаются на грудь, а группы людей, как бы рыцарские корпорации. При этом атрибуты каждого ордена, особенно высшей степени, состояли из нескольких частей.
Во-первых, орденская мантия. Вот здесь1 мы видим, что рядом с Куракиным лежит орденская мантия Мальтийского ордена. Павел I взял под покровительство Мальтийский орден, располагавшийся на острове Мальта, объявил себя гроссмейстером Мальтийского ордена, что, конечно, было чудовищно и невозможно, потому что кавалеры Мальтийского ордена давали клятву безбрачия, а Павел был уже второй раз женат. Кроме того, Мальтийский орден был католический, а Павел был православный. Но Павел считал, что он все может (он даже литургию служил однажды!). Он предполагал, что все, что может Бог, может и русский император. Мальтийский орден был его любимым орденом.
Орден высших степеней носился не на груди, а на ленте на боку, на груди носилась орденская звезда. Таким образом, орден состоял из мантии, звезды, ленты и знака ордена (креста).
Куракин — человек ничтожный, но любимец Павла — получил почти все ордена, и на портрете он прямо как выставка орденов. Вот давайте их посмотрим. Это — орденская мантия мальтийского рыцаря. Видите, мальтийский крест, черная мантия. На черной ленте (вот тут чуть-чуть видна черная лента) мальтийский крест Иоанна Иерусалимского первой степени, осыпанный бриллиантами, и здесь звезда Мальтийского ордена. Это был не русский орден, но Павел его очень любил.
Это — самый старший орден Российской Империи — Андрея Первозванного на голубой ленте. Носился орден через правое плечо на левом боку. Иногда, в очень торжественных случаях, он надевался на цепи. Вот вы видите тут у Павла орденская цепь, и тут тот же самый орден. Андреевская лента носилась по мундиру сверху. Иногда можно было под мундиром носить владимирскую ленту. Орден Св. равноапостольного князя Владимира был вторым по значению после андреевского. Вот лента, на ленте здесь знак ордена и здесь звезда. Звезда первой степени имела золотые лучи и представляла собой квадрат на квадрате. У второй степени задний квадрат был серебряным.
Это — орден Святой Анны. Но, как вы видите, у Куракина нет боевых орденов — у него нет Георгия. Георгия вы увидите на других портретах.
Были ордена, которые составляли принадлежность чиновничьего мира. У Гоголя был замысел комедии «Владимир третьей степени», в которой чиновник сходил с ума, думая, что он — орден. Он превратился в орден. Человек, живое существо, потерял все, что, по мнению Гоголя, так важно и так ценно для человека, и превратился в вещь.
Но были и такие ордена, как Георгий. Это был особый орден. Он, во-первых, носился не в ряду со всеми, а только ниже Андрея. Во-вторых, звезду его
1 Имеется в виду «Парадный портрет А. Б. Куракина» (1801 —1802) кисти В. Л. Боровиковского. Куракин изображен рядом с бюстом Павла I.
359
никогда нельзя было снимать. И, в-третьих, он давался только за личные заслуги. Так. например, за войну 1812 года Георгия первой степени получил только Кутузов, в 1813 и 1814 годах — Барклай-де-Толли и потом еще Беннигсен.
Александр I один раз участвовал в бою, в Аустерлицском, и имел Георгия низшей степени, четвертой. Андрей давался коронованным особам и членам царской фамилии автоматически, другие награждались, а Георгия надо было заслужить. Только один царь, Александр II, имел нахальство сам на себя возложить Георгия первой степени, хотя никаких боевых заслуг у него не было.
Ордена создавали еще одну иерархию.
Чиновная лестница очень часто противоречила знатности. Знатный вельможа, богатый человек мог служить нестарательно, или же выйти в отставку рано (но все-таки послужить надо было), или служить фиктивно, где-нибудь в придворной службе, или взять отпуск, уехать за границу. Конечно, он мог и быстро получить чины, а мог и «застрять». Старательный же чиновник мог очень «выбиться», получить дворянство, и поэтому в дворянской среде чины немножко презирали.
Другое дело была родовитость. Но и родовитость была разная. Князья — это старый допетровский титул, а графов на Руси не было, их ввели по западному образцу, и уж тем более не было баронов. Баронское звание вообще не вызывало особого уважения, если не считать прибалтийских баронов — они шли особым счетом. — а русский барон это. как правило, был финансист. Финансовая служба не считалась почетной. Почетной считалась только военная служба или дипломатическая. Так складывался мир службы.
Но мир службы еще не был миром культуры, и мир культуры очень скоро начал приходить в конфликт с миром службы. Люди середины XVIII века — такие, как Новиков, а позже Карамзин, — выходили в отставку молодыми и посвящали себя общественной деятельности, литературе. Не служить совсем было нельзя, но можно было рано отвязаться от службы и, как позже скажет один из декабристов, посвятить себя «служению», то есть не службе государству, а служению обществу. Или помните, как скажет Чацкий: «Служить бы рад, прислуживаться тошно»1.
Очень быстро менялись идеалы. Еще средний человек середины XVIII века, средний дворянин, выше всего ставил чин. Потом это так и осталось для очень многих, для основной массы, но интеллектуальные и передовые люди уже к последней трети XVIII века открыто чинами пренебрегали. Стремиться к чинам стало дурным тоном, стремиться надо было не к чинам, а к заслугам, к знаниям, к военным подвигам, к действию. Очень интересно проследить, как на протяжении существования одной и той же семьи или одного рода меняются идеалы.
Вот передо мной портрет генерала Кутайсова, замечательного человека. Александр Иванович Кутайсов был младшим сыном небезызвестного Ивана Кутайсова, одной из самых одиозных, то есть неприятных, фигур павловского царствования. История, типичная для XVIII века. Казалось бы, служба,
1 Грибоедов А. С. Горя от ума. М., 1987. С. 35. Далее текст «Горя от ума» цитируется по этому изданию.
360
иерархия (Петр говорил: «регулярное государство»), значит — все по правилам, а на самом деле выдвигаются авантюристы, которые вчера не знали, как и чем расплатиться, а сегодня становятся богачами или через постель императрицы, или другим способом, (какими-нибудь темными махинациями, как граф Калиостро или Сен-Жермен). Приезжают в город нищими, уезжают в золотой карете, наживают миллионы, через три дня эти миллионы проигрывают в карты. Люди взлетают, как ракеты, и падают.
Вот, например, князь Потемкин-Таврический. Провинциальный дворянин, а потом — полновластный хозяин России, дипломат, военный; действительно, блестящий, талантливый человек. Затем звезда его начинает закатываться, и он умирает в степи. Державина потрясла поэтичность этой смерти. Потемкин вышел из кареты, ему стало дурно, его положили на землю, накрыли шинелью, и он умер. Тот, кто держал Россию в руках, умер на голой земле, прикрытый солдатской шинелью. Державин писал:
Чей труп, как на распутьи мгла,
Лежит на темном лоне нощи?
Простое рубище чресла,
Две лепте покрывают очи.

Чей одр — земля, кров — воздух синь,
Чертоги — вкруг пустынны виды?
Не ты ли, счастья, славы сын,
Великолепный князь Тавриды?1
Так вот о Кутайсове. Отец Кутайсова был пленным турчонком. Его взяли в плен при взятии турецкой крепости, привезли в Россию, и он стал камердинером тогда еще не императора, а наследника престола Павла Петровича. Имел Кутайсов одну только способность: он брил хорошо, и Павел доверял ему свое горло. Позже, когда Павел стал императором, он решил, что человек, которому он доверяет свое горло, может управлять и Россией. На Кутайсова посыпались милости: сначала барон, потом граф, поместье, награды, все ордена. Человек он был ужасный, интриган, взяточник, что только плохого можно было, все он делал. Очень над ним посмеялся однажды Суворов, когда Павел прислал его к Суворову. Доложили: граф Кутайсов. Суворов сказал: «Кутайсов, граф... А прежде кто был?» — «Прежде барон был». — «А прежде, прежде кто был?» — «Прежде... лакей был, горло брил». Суворов вызвал своего денщика и сказал: вот, Прошка, видишь, ты, дурак, все пьянствуешь, и так и умрешь денщиком. А человек старался и графом стал, и его к Суворову посылают. Таков был Кутайсов-отец.
А сын — молодой человек, скромный, очень способный к наукам, владел всеми европейскими языками, уехал в Париж, учился, стал блестящим артиллеристом, потом выучил и восточные языки. В первый раз он проявил себя под командованием Багратиона в 1807 году и получил сразу Георгия второй степени. Смелость необычайную проявил при Прейсиш-Эйлау, и после этого уехал в Париж, поступил в студенты. Все ордена сняты — простая тужурка,
1 Державин Г. Р. Водопад // Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 185.
361
он учится математике. Он возвращается в Россию крупным математиком, ему двадцать пять лет. В 1812 году он становится начальником артиллерии и блестяще, героически погибает на Бородинском поле. Это, кстати, был очень сильный удар для русских войск, потому что он, начальник русской артиллерии, погиб в середине дня, по сути дела, в первую половину: так называемую Курганную батарею заняли французы и он лично повел солдат в атаку и погиб. Замечательный человек был.
Или, скажем, Орловы. Отец — из гвардейских буянов, брат любовника Екатерины II, а сын — декабрист. У Пестеля отец — ужасный человек был: сначала управлял Сибирью, не выезжая из Петербурга, и нажил огромные деньги, одновременно был почт-директором и именно он, Пестель, ввел в России тайное распечатывание и чтение писем. Сын был декабрист, из самых блестящих людей эпохи.
И так если пройти по истории семей, то мы обнаружим, что культура, образование имеют свою логику. Они переделывают людей. Если отец еще погружен в поиски денег, наград, рвется ко двору, интригует, то сын уже думает о справедливости, о знаниях, и рождается новое поколение. Оно не упало с неба, оно родилось от тех отцов, которых глубоко презирало, и это было отчасти трагедией этого поколения: они не уважали своих отцов, они видели в своих отцах крепостников, реакционеров. Конечно, поколение — это столько людей, что там есть совершенно разные люди, но вот как все сходится.
Взять, например, биографию Павла Александровича Строганова. Казалось бы, самая обычная семья: отец-вельможа, француз-гувернер и сын, который учится в Париже. Мы как будто ясно представляем себе, что сын — щеголь, отец, конечно, такой, каким мы знаем вельможу по сатирической литературе, а француз-гувернер — это всегда комическая фигура. Всё иначе. Француз-гувернер — это Жильбер Ромм, один из самых замечательных людей XVIII века. Крупнейший математик, герой античного склада, участник революции, потом — монтаньяр, погибший на процессе последних монтаньяров (они, чтобы не попасть на гильотину, все закололись одним кинжалом, передавая его друг другу). Вот такой француз. Он маленького роста, очень некрасивый, но, как ученик Руссо, к воспитанию относится серьезно; когда приехал в Россию, изучил русский язык. А сын Строганов участвует во взятии Бастилии со своим крепостным (этот крепостной, потом вольный, — Воронихин, знаменитый архитектор, который строил Казанский собор в Петербурге). Потом Строганов будет генералом 1812 года.
Это новое поколение, пережившее Французскую революцию, увлечение и разочарование в Наполеоне, героический период войн, было как бы рождено для романтизма. В этом смысле лицо поколения представляет генерал Тучков. Когда вы посмотрите на его портрет, вы сразу поймете, почему Марина Цветаева посвятила ему стихотворение, почему он вдохновил ее. Их было четыре брата, четыре генерала. Он был самый младший, Тучков-четвертый, потому что тогда было принято: если из одной фамилии, то, значит, старший (Павел) был первый, потом шли Сергей — второй, Николай — третий. На Бородинском поле погибли двое, один, тяжело раненный, попал в плен, третий потом поссорился с Аракчеевым и стал знакомцем Пушкина.
362
Так вот об Александре Тучкове, очень типичном для поколения человеке. Он тоже учился в Париже, слушал в Ассамблее выступления ораторов, был даже захвачен в какой-то момент идеей Наполеона и хотел поехать в Египет сражаться в наполеоновской армии. Как люди той поры, частные письма он пишет по-французски, а между тем полон любви к своему народу. Он возвращается в Россию и принимает участие в сражениях. Причем Тучков-четвертый — командир Ревельского полка, и вся его жизнь связана с Ревельским полком, потом — командир бригады, куда входят Ревельский и Гельсингфорский полки. Полки назывались не только по месту квартирования, но и по составу: там были эстонцы. Этот полк отличился при обороне Смоленска, а затем на Бородинском поле. Но еще до Бородинского поля Александр Тучков — фигура романтическая. Когда он воевал в 1809 году в Финляндии (а кампания была тяжелая, много снега), то его жена Маргарита, переодетая в мужской костюм, как денщик его сопровождала. На Бородинском поле он был у Семеновских флешей разорван картечью на куски, нельзя было потом найти ни одной части тела. На этом месте жена потом построила часовню. На нее вообще падали несчастья: вскоре умер сын, ее родной брат Нарышкин стал декабристом; и она основала монастырь на Бородинском поле, постриглась и была монахиней на том месте, где погиб ее муж.
Это поколение, которое подготавливает декабристов. Это люди, которые еще не поднялись на тот уровень политической мысли, они еще не заговорщики, они все еще горят желанием служить Родине, не отделяя Родины от правительства, но они все уже — не люди чинов. Они — романтики в душе, они в душе — поэты, массово пишут стихи (никогда еще в России не писали так много стихов), пишут дневники, письма. Они — люди культуры, говорят и читают на многих языках, и, главное, они — люди мысли. Они уже не идут по проложенным рельсам, по тому пути, который для них подготовили, они ищут свой путь.
Мы говорили о мужчинах. Это естественно, потому что в государственной политической жизни мужчина был активнее. Но эта эпоха знаменательна и другим: огромную роль в ее жизни играют женщины. Но об этом мы поговорим в следующий раз.
Благодарю за внимание.
Лекция 3
Добрый день!
Продолжим наш разговор. Мы в прошлый раз говорили о том, как менялся, развивался и складывался нравственный облик человека XVIII — начала XIX века. Мы говорили «человек», а я все время говорил о мужчинах. Но и женщина той поры не только была включена в этот поток изменяю-
1 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст публикуется впервые.
363
щейся жизни, но играла в нем все большую и большую роль. Женщина тоже очень менялась. Конечно, женский мир отличался от мужского — прежде всего тем, что женский мир был выключен из государственной службы. Женщины не служили, чинов не имели, хотя государство стремилось как-то распространить чиновный принцип и на женщин: полковница, статская советница, тайная советница. Но это скользило по поверхности. Мир женщины был миром чувств, миром детской, миром хозяйства, однако он тоже не походил на допетровский быт.
Прежде всего, первое последствие реформы — это стремление изменить внешний облик, внешне приблизиться к типу западноевропейской женщины. Меняется одежда, появляется обязательный парик. Парик, кстати, для того, чтобы он хорошо сидел, надевали на остриженную голову. Вы часто видите на картинках красивые женские прически — это чужие волосы. Парики пудрили. В «Пиковой даме», помните, старуха-графиня, хотя действие происходит в 30-е годы XIX века, одевается по моде 70-х годов XVIII-го. И там у Пушкина есть фраза: «...сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы»1. Действительно, так оно и было.
Платья, вы уже видели, — другие, и другой образ поведения. В этот период женщина стремилась как можно меньше походить на своих бабушек и на крестьянок. Царила искусственность. Женщины много тратили сил на изменение внешности. Причем моды были разные. Купчихи, например, красили зубы в черный цвет, и в купеческом обществе это считалось красивым: такой низкий или средний вкус. В более европеизированном обществе, конечно, зубы не красили, но на лицо налепляли мушки.
Мушки — это маленькие черненькие штучки, их делали из тафты или из бархата. Куда прилепить — это имело значение. Мушка в углу глаза означала: я вами интересуюсь. Мушка на верхней губе: я хочу целоваться. Поскольку в руках женщины еще был веер (а веер тоже имел значение — если его резко закрыть, это означало: вы мне не интересны), то комбинация мушек и движений веера позволяла кокетничать.
Дамы кокетничали. Они вели в основном вечерний образ жизни, при свечах. Приходилось использовать много макияжа, много краски, потому что при свечах люди бледнеют, да еще в Петербурге с его вредным климатом. Поэтому у дам уходило много — за год, наверное, с полпуда — румян, белил и разных подобных вещей. Красились очень густо — так, как у нас, может быть, только для киносъемки красятся.
В этот период женщина еще не привыкла много читать, еще не стремилась (конечно — в массе, были уже писательницы) к внутренней духовной жизни. Духовные потребности удовлетворялись старым образом: церковь, церковный календарь, посты, молитвы. Конечно, все люди до конца XVIII века, до эпохи вольтерьянства, были верующими. Это было нормально и, в определенном смысле, создавало нравственную традицию в семье.
Но семья очень быстро подвергалась поверхностному европеизму. Женщина считала нужным, модным иметь любовника. Без этого она как бы
1 Пушкин А. С. Т. 6. С. 338—339.
364
отставала от чего-то. Кокетство, балы, балет, пение — вот женские занятия. Очень быстро в верхах общества устанавливается обычай не кормить детей грудью (кормят кормилицы), и ребенок вырастал почти без матери. Конечно, не в провинции, конечно, не у какой-нибудь помещицы, у которой двенадцать человек детей и тридцать человек крепостных, а у дворянской петербургской знати. Но и здесь происходят быстрые перемены.
Где-то к 70-м годам XVIII века над Европой проносится дыхание нового времени. Зарождается предромантизм, и особенно после сочинений Руссо становится органичным стремиться к природе, к естественности. В сознание начинает проникать мысль о том, что добро заложено в природе, что человеческое существо, созданное по образу и подобию Бога, рождено для счастья, для свободы, для красоты. Появляются ампирные платья, которые вы видите. Они просты и не напоминают роскошные юбки с фижмами, корсеты, тяжелые парчовые одежды. Они делаются из легкой ткани: рубашка с очень высокой талией, под грудью. Это представляется естественным. Такая мода начинает проникать после Руссо — как бы смесь крестьянской одежды с античной. Затем ее пропагандирует эпоха революции.
Павел I пытается остановить моду, а мода — очень сильная вещь. На последний ужин (перед тем, как его убили) Мария Федоровна, его жена, приходит в запрещенном европейском платье: простая рубашка, высокая талия, открытая грудь, открытые плечи — «дитя природы». На портрете Лопухиной не случайно вместо привычных нам портрета или бюста императрицы или пышного архитектурного здания — колосья ржи и васильки: девушка на фоне природы. Это платья, которые позже стали называть «онегинскими», но они раньше вошли в моду, как раз на рубеже двух веков. Прическа тоже другая. Женщины (как и мужчины, кстати) в этот период отказываются от париков — в моде естественные волосы. Меньше, гораздо меньше косметики, вообще идеально, чтобы косметики не было, потому что входит в моду бледность.
Красавица XVIII века пышет здоровьем и ценится дородностью, кажется, что женщина полная — это женщина красивая, и крупная женщина настолько считается идеальным образцом красоты, что портретисты некоторым пририсовывают пышные формы. Если женщина худа, а мы это можем установить по профилям или по другим портретам, то на торжественном портрете ей прибавят полноты. Теперь, в начале XIX века, модна и нравится бледность. Здоровье кажется чем-то вульгарным. И Жуковский скажет:
Мила для взора живость цвета,
Знак юных дней;
Но бледный цвет, тоски примета,
Еще — милей1.
Женщина должна быть бледной, мечтательной. Нравится, чтобы в мечтательных голубых глазах виднелись слезы и чтобы женщина, читая стихи, уно-
1 Жуковский В. А. Алина и Альсим // Жуковский В. А. Собр. соч.: В 4 т. М.; Л., 1959. Т. 2: Баллады. Поэмы и повести. С. 57.
365
силась куда-то в более идеальный мир, чем тот, который ее окружает. В этом много моды, много поверхностного, но очень много было и важного.
Во-первых, стремление к естественности оказало значительное влияние на семью. Женщины — и в этом заслуга Руссо — начали сами кормить детей. Во всей Европе кормить детей стало признаком нравственности хорошей матери. Более того, начали ценить ребенка. До этого ребенка ценили и замечали только как маленького взрослого. Это очень заметно по детскому костюму. Не было детской моды, детей одевали в маленькие мундиры, шили им маленькие взрослые одежды, у детей должен был быть взрослый мир. Само состояние детства — это то, что надо было очень быстро пробежать. Тот, кто задерживается в состоянии детства, тот — Митрофан, недоросль, он глуп. Руссо сказал однажды: жалуются на состояние детства. Мир погиб бы, если бы каждый из нас раз в жизни не был ребенком.
Появляется представление о том, что ребенок — это нормальный человек. Появляется детская одежда, детская комната, мысль о том, что играть — это хорошо. Даже взрослых надо учить играя, и серьезность надутого педанта, учение с помощью розги — это все противоречит природе. В домашний быт вносится отношение гуманности, уважение к ребенку, и вносит это в основном женщина. Мужчина служит, он в молодости офицер и дома бывает редко, наездами, потом он — помещик в отставке и занят по хозяйству или на охоте, а детский мир создает женщина. Для того, чтобы создать этот мир, ей нужно много пережить, ей нужно стать читательницей. Происходит удивительная вещь. Мы можем точно сказать, когда, — в 1770—1790-е годы, в значительной мере под влиянием двух людей — Николая Ивановича Новикова и Николая Михайловича Карамзина — женщина становится читательницей. Я вам приведу один пример.
У меня в руках мемуары известнейшей женщины — Анны Евдокимовны Лабзиной. Лабзина она — по второму браку, жена очень известного человека, масона, президента Академии художеств. Он был уволен в отставку, потому что когда предложили избрать в академию Аракчеева, Лабзин спросил, какое имеет Аракчеев отношение к Академии художеств. Ему сказали: яко лицо, близкое к государю. Тогда он сказал: а я предлагаю кучера Илью, как лицо ближайшее к государю (Александр I всю жизнь ездил с кучером Ильей). За это он вышел в отставку. Анна Евдокимовна, его жена, была женщина властная, с очень суровым характером. Она оставила мемуары, но мемуары касаются раннего детства и ее первого замужества. Вышла она замуж рано, тринадцати лет. Муж ее Карамышев — очень известный химик (в ту пору было редко, чтобы дворянин был химиком), создатель коллекции минералов, в Сибири очень много занимался, но она этого ничего не заметила. Она видела только, что он играет в карты — он был много старше ее, — что у него любовница, и помнила, что в ответ на ее упреки он ей говорил: заведи себе любовника. Она была воспитана в старинном церковном духе, с матерью жила в провинции, по монастырям, ей это все странно, дико — этот европейский быт. Она говорит: как же так? Он ей отвечает: глупая, я тебя люблю, а любовница мне (как он выразился) — «для натурального удовольствия!». Вот такая странная для нее жизнь, но для нас сейчас интересно другое.
366
Сразу после замужества она, практически девочка, от мужа, который уезжает в экспедицию, переселяется в дом к писателю Хераскову. Херасков — романист, пишет стихи, и вот она вспоминает о том, как она жила. Херасков — масон, человек очень набожный. Здесь она опять начала молиться: муж не давал молиться, говорил, что это только все суеверия. «Живши у моих почтенных благодетелей, все было возобновлено, — замечает она. — Приучили рано вставать, молиться Богу, утром заниматься хорошей книгой...» — и дальше идет: «которые мне давали, а не сама выбирала. К счастью, я еще не имела случая читать романов, да и не слыхала имени сего. Случилось, раз начали говорить о вышедших вновь книгах и помянули роман. Наконец, спросила у Елизаветы Васильевны [у жены Хераскова], о каком она все говорит Романе, а я его у них никогда не вижу». Она думала, что это имя человека, что это Роман какой-то. «Тут мне уж было сказано, что не о человеке говорили, а о книгах, которые так называются; „но тебе их читать рано и не хорошо"»1. А когда в доме Хераскова говорили о романах (романы там были такие невинные и такие скучные, такие нравственные!), то ее, уже замужнюю женщину, выставляли из комнаты.
Это 1770-е годы. Через десять лет мать Карамзина (она умрет рано, молодой) оставит целый шкаф романов. Романы будут наивные, но позже Карамзин будет говорить, что человек, который плачет над судьбой героев, не будет равнодушен к несчастьям другого человека. В наивных, смешных романах сквозила гуманистическая мысль, и они действовали, может быть, лучше, чем нравственные уроки, изложенные в виде проповеди.
Не случайно пройдет совсем немного времени, и Татьяну (она, видимо, родилась около 1803 года, если поэзию переводить на язык хронологии) Пушкин уже называет «мечтательницей нежной»:
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках2, —
пушкинская героиня живет в мире литературы:
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит.
Барышня 1810-х годов, провинциальная барышня (Татьяна живет, видимо, где-то около Пскова), уже — с книжкою в руках. Она перечувствует, передумает то, что чувствуют и думают герои лучших литературных произведений. Недаром Пушкин скажет: «...и, себе присвоя, / Чужой восторг, чужую грусть...»3 Создается другой тип человека. Это очень хорошо показал Рокотов на одном из первых романтических портретов, портрете Струйской. Я не могу не прочесть Заболоцкого, который по поводу этого портрета писал:
1 Воспоминания Анны Евдокимовны Лабзиной. 1758—1828. СПб., 1914. С. 47—48.
2 Пушкин А. С. Т. 5. С. 167.
3 Там же. С. 59.
367
Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?
Ее глаза — как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза — как два обмана,
Покрытых мглою неудач.
Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.
Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза1.
Пройдет немного времени, и мы увидим, что молодая женщина, девушка окажется способной на то, на что мужчины, связанные с государственной жизнью и службой, смелые мужчины, которые погибают на редутах, окажутся не способными.
Когда на Сенатской площади картечь разгромит каре декабристов и начнутся аресты и ссылки, произойдет, пожалуй, самое страшное. Не аресты и не ссылки будут страшны. Интересно, что те сто двадцать с небольшим человек, которые оказались в Сибири, нравственно и душевно сохранились гораздо лучше, чем те, кто избежал преследований. Они оказались в Сибири, в ужасных условиях, но им не надо было бояться. Самое страшное уже произошло. А те в Петербурге, которые вчера еще вели с этими людьми свободолюбивые разговоры и которые знали, что только случайность их защищает от ареста, что еще минута — и все может поменяться: тот, кто сидит в Петербурге в своем кабинете, может оказаться в кандалах на каторге, — пережили десять лет испуга. И общество деградирует. Мужчины начали бояться. Появился совершенно другой человек — человек николаевской эпохи — зажатый. Позже Салтыков расскажет о том, как герою снится, что он спит, а у него на голове выстроена пирамида из людей в мундирах — государство, и эта пирамида раздавила его голову, и голова у него стала плоская.
А женщина не боится. Она пишет письмо Бенкендорфу, как княгиня Волконская, пишет по-французски. Она — светская дама, и он — светский человек, генерал от кавалерии, и он, конечно, никогда не позволит себе обидеть светскую даму. И даже Николай I — тоже джентльмен и тоже не будет требовать от женщины того унижения, которого он требует от своих подданных-мужчин. Женщины оказываются более стойкими. Они — сильнее душой, они не боятся, они едут в Сибирь на ужасных условиях. Их в Петербурге преду-
1 Заболоцкий Н. А. Портрет// Заболоцкий Н. А. Стихотворения и поэмы. М.; Л. 1965. С. 129.
368
преждают, что все дети, которые будут рождены в Сибири, будут записаны недворянами, то есть в крестьянское сословие. Их стращают тем, что они будут беззащитны от уголовников. Позже декабристки будут вспоминать, что чиновники гораздо хуже уголовников: среди тех есть люди, среди чиновников людей почти нет.
Но это героическое поколение еще впереди, а сейчас — об их матерях, которые «мечтательницы нежные», но без этих матерей не было бы этих дочерей. Говоря здесь, в Тарту, нельзя не вспомнить трагическую и вместе с тем очень характерную судьбу, связанную с нашим городом, — судьбу Маши и Саши, двух сестер Протасовых, потом одна из них будет Мойер, выйдет замуж за дерптского профессора, известного хирурга, учителя Пирогова, замечательного человека. Очень теплые мемуары Пирогов оставил о нем. А другая выйдет замуж гораздо хуже, за профессора Воейкова, увы, нехорошего человека, очень плохого. Но дело не в этом. Это очень интересные биографии. Это биографии, в которых невозможно отличить роман, поэзию и жизнь. Жизнь станет воплощением поэзии, и жизнь будет совсем невеселая, жизнь будет очень трагической. Маша, почти ребенком, влюбится в своего родственника, поэта Жуковского.
Жуковский принадлежит, с одной стороны, к старинной дворянской семье. Его отец — помещик Бунин, видимо, дальний предок писателя Ивана Бунина, чем Иван Бунин очень гордился, а мать — пленная турчанка Сальха, на положении как бы крепостной. В общем, то, что тогда считалось «сомнительным происхождением». Он — незаконнорожденный, и фамилия у него ненастоящая, поскольку отец предложил бедному дворянину Жуковскому, который был у него приживалом, дать ребенку свою фамилию. Воспитание Жуковский получает очень хорошее: как равноправный, и более того. В этом большом бунинско-юшковско-протасовском доме — большое культурное гнездо, и все — женщины. Тетушки, кузины — все молодые женщины, а он — один мальчик, всеобщий любимец, и не знает, что у него от рождения на лбу есть печать. До какой-то минуты, пока вдруг ему не открывается, что он не такой, как все, что у него нет тех прав, как у других. Это ему преподносится под благовидными предлогами.
Когда мать Маши узнает об их любви — а история чисто литературная, многократно повторявшаяся, описанная еще Руссо в «Новой Элоизе»: учитель (разночинец у Руссо, но, так или иначе, учитель тогда был социально несколько ниже, чем ученица) влюбляется в ученицу, она влюбляется в него, но брак невозможен, потому что общество имеет свои права, свои предрассудки, — между Жуковским и Машей вырастает стена. Этот гостеприимный дом становится вдруг чужим. С Жуковского мать Маши берет тайное слово, что он будет в доме терпим до тех только пор, пока скрывает свое чувство. Это чувство будет долго, мучительно проходить через всю жизнь, оно будет составлять содержание стихов Жуковского и дневников Маши, их страстной переписки. Затем Саша — вот вы ее видите — младшая резвуша, прелестная, которую в доме называют по имени героини баллады Жуковского — Светлана, выходит замуж за приятеля Жуковского, дерптского профессора Воейкова, как я уже сказал, плохого человека, и все переезжают в Тарту, в Дерпт. Маша выходит замуж за Мойера. Он — благородный человек, щадит ее чув-
369
ства, глубоко ее почитает. Мойер не только прекрасный хирург, он друг Бетховена, он музицирует. Это не проходимец Воейков, это благородный человек. Создается мучительная романтическая ситуация. Жуковский приезжает в Дерпт. Отношения с Машей всегда свято платонические, но чувства очень мучительные. Затем Маша ждет ребенка и умирает в родах. Она похоронена здесь, в Дерпте, могила ее сохраняется, и тут, на этой могиле, Жуковский ночью написал одно из лучших своих стихотворений:
Ты предо мною
Стояла тихо.
Твой взор унылый
Был полон чувства,
Он мне напомнил
О милом прошлом...
Он был последний
На здешнем свете.
Ты удалилась,
Как тихий ангел;
Твоя могила,
Как рай, спокойна!
Там все земные
Воспоминанья,
Там все святые
О небе мысли.
Звезды небес,
Тихая ночь!..1
Девушка и женщина 1820-х годов в значительной мере создавала нравственную атмосферу общества. Когда мы говорим о том, откуда берутся люди декабристского круга, которых Герцен назвал «поколение богатырей, выкованных из чистой стали», мы находим много причин: и исторические события, и войны, и книги, но еще и детская комната, и гуманистическая атмосфера, которая так неожиданно ворвалась в семейную жизнь. Конечно, не во всю: не следует думать, что таких людей было очень много. Были и дикие помещицы — их было больше; были и милые, тихие люди, совсем неплохие, но весь смысл жизни которых был в солении огурцов и заготовлении на зиму продуктов, — старосветские помещицы, очень уютные, добрые. Но то, что в обществе уже были люди, живущие духом, и в значительной мере это были женщины, создавало совершенно иной мир.
Но несколько слов надо еще сказать и о детях. В этом мире складывалось и особое детство. Детям начали, как я сказал, шить детские кафтанчики, дети начали играть, но очень рано дети читали. Вообще, трудно указать время, когда книга играла бы такую роль, как в конце XVIII — начале XIX века. Книга ворвалась в жизнь. Только в 1780-е годы в России начал выходить первый детский журнал. Его издавал по инициативе Новикова Карамзин вместе с Петровым, а к началу XIX века книга уже была обязательным
1 Жуковский В. А. 19 марта 1823 // Жуковский В. А. Собр. соч. Т. 1. С. 365.
370
спутником детства, и это были интересные книги. Конечно, дети, как женщины, читали романы. Как правило, женская библиотека, женский шкаф — это было первое детское чтение. Романы кружили голову. В романах были героические рыцари, которые спасали красавиц, служили добродетели и никогда не преклонялись перед злом. И ребенок начинал с книжных впечатлений. Это очень легко соединялось со сказкой, которую он слышал от няни. Одно не противоречило другому. Затем появлялись другие книги — Плутарх для детей1. Плутарх — известный античный автор, автор биографий. Для детей — потому что это избранные биографии римских и греческих героев. Ребенок, только что переживший первую волну чтения, почувствовавший себя средневековым рыцарем-крестоносцем, воюющим с маврами или же побеждающим колдунов, рыцарем, который борется с великанами (кстати, очень рано в детскую библиотеку вошли Дон Кихот и Робинзон Крузо), принимается за Плутарха.
Молодые Муравьевы — будущие декабристы — уже в школе мечтают уехать на Сахалин, который им кажется необитаемым островом, и основать там идеальную республику Чока. Они собираются начать историю заново. Там не будет ни господ, ни рабов, не будет денег, они будут жить ради равенства, братства и свободы. Но еще большее обаяние для них имеет героический образ римского республиканца. В одних мемуарах есть трогательный рассказ. Будущий декабрист Никита Муравьев, которому шесть лет, на детском балу стоит у стены и не танцует.
Детские балы — это были особые балы, которые проходили в первую половину или в середине дня в частных домах или у танцмейстера Иогеля. Туда привозили и совсем маленьких детей — шести-семи лет, но там плясали и девочки двенадцати, тринадцати или четырнадцати лет, которые уже считались невестами, потому что пятнадцать лет — это уже возраст замужества. Поэтому — помните, как в «Войне и мире» — на детский бал у Иогеля приходят прибывшие в отпуск молодые офицеры Ростов и Денисов, потому что там — уже барышни, а вместе с тем детский бал веселее. Там все проще, там нет этикета, и поплясать на детском балу очень-очень интересно.
Так вот, маленький Никитушка — будущий декабрист. Когда маман — разумеется, разговор идет по-французски — спрашивает его, отчего он не танцует, то он в ответ спрашивает: маман, а древние римляне танцевали? На что она ему отвечает: конечно, когда были маленькими. После этого Никитушка идет танцевать2. Он еще не научился очень многим вещам, но уже знает, что будет древним римлянином и будет героем. Он еще плохо к этому подготовлен: уже знает математику и географию, и разные языки, одного языка не знает — русского. Поэтому когда в 1812 году он, еще мальчиком, решил убежать в армию, чтобы совершить героический поступок, его сразу же мужики поймали и решили, что это французский шпион. Отец
1 Речь идет о кн.: Плутарх Херонейский. О детоводстве, или воспитании детей наставление. Переведенное с елинно-греческого языка С[тепаном ] П[исаревым]. СПб., 1771.
2 См. об этом: Декабристы. Летописи гос. Литературного музея. М, 1938. Кн. 3. С. 484.
371
его — известный организатор топографической школы, так сын несет с собой карты и, кроме того, по-русски не говорит. И тут еще случился его гувернер-француз, он его начал по-французски окликать. Хорошо что не убили! Могли убить.
Это — особое детство, которое создает людей, уже заранее приготовленных не для карьеры, не для службы. Людей, которые знают, что самое худшее в жизни — это потерять честь, сделать подлость; это хуже, чем смерть. Смерть — ну что ж, все великие римляне погибали героически, и это завидно! Интересно, когда генерал Ипсиланти, грек на русской службе (ему под Лейпцигом ядром оторвало руку), в 1821 году, в Кишиневе, поднял греческое восстание, Пушкин писал: «Он счастливо начал — и, мертвый или победитель, отныне он принадлежит истории — 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! — завидная участь»1. Все завидно: и то, что уже рука оторвана, — завидно, потому что он уже (а что значит, оторванная рука? Он уже принес жертву ради свободы) будет записан в истории.
Люди живут для того, чтобы их имена записали в историю, а не для того, чтобы выпросить у царя лишнюю тысячу душ. Так в детской комнате создается новый психологический тип.
Благодарю за внимание.
Лекция 42
Человек XVIII века жил как бы в двух измерениях. Полдня посвящено было государственной службе, полдня — частной жизни. Петербург пробуждался по барабану, и по этому знаку солдаты приступали к учениям, чиновники бежали в департаменты. Время служебное было точно установлено регламентом.
Мы употребили слово «регламент». На этом и стоит задержаться. Петербургскую, а в каком-то смысле и всю русскую городскую жизнь XVIII и XIX веков создал Петр I. Несколько слов о намерениях этого государя я хотел бы сказать. Идеалом Петра I было, как он сам выражался, регулярное государство, то есть правильное государство. Он полагал, что правильно то, что выстроено по линейке, подчинено геометрическим пропорциям, то, что сведено к точным однолинейным отношениям: проспекты — прямые, дворцы построены по проектам, все утверждено, все обосновано. Этот идеал очень быстро начал перерождаться в бюрократический идеал. Если, в каком-то смысле, он вначале имел резоны, о которых мы сейчас будем говорить, то довольно быстро он породил одно из основных зол и вместе с тем основных характерных черт русской жизни: ее глубокую бюрократизацию
1 Пушкин А. С. Письмо В. Л. Давыдову. Первая половина марта 1821. // Пушкин А. С. Т. 10. С. 24.
2 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
372
и то понятие чина, для которого, по сути дела, ни на одном другом языке нет переводного адеквата. Поэтому, кстати, так трудно, например, переводить Гоголя, еще труднее его понимать людям, находящимся в другой системе отсчета.
Основой Петр считал государственную службу и поэтому регламентировал ее прежде всего. Чины, должности, которые существовали в допетровской России, отменены не были. Например, боярин, стольник. Это все продолжало существовать, но жаловать эти чины перестали, и постепенно, когда старики вымерли, с ними исчезли и чины. Вместо этого введена была новая система. которую долго разрабатывали. В 1721 году Петр подписал указ. Указ был подписан 1 февраля, но еще не вступил в силу, он был роздан государственным деятелям на обсуждение, было много замечаний, но Петр ни одного не учел. Это была его любимая форма демократизма: он все давал обсуждать, а потом делал по-своему. Потом вопрос обсуждался еще в Сенате, потом была создана специальная комиссия. И только в 1722 году этот закон, который получил название «Табели о рангах», вступил в силу. Что же он представлял собой?
Все чины Российской Империи были разбиты на четырнадцать классов по старшинству. Самым старшим был первый класс, самым младшим был четырнадцатый. Кроме того, по вертикали служба делилась по видам: военная, которая, в свою очередь, делилась на морскую и сухопутную; статская, как тогда говорили, штатская, и придворная. О гвардии будет сказано отдельно. Какой смысл был в этом? Основная, первая мысль законодателя была, в общем, трезвой. Она заключала в себе идею о том, что люди должны занимать должности по способностям и по их реальному вкладу в государственное дело. Отменялось распределение чинов «по крови» (по знатности), отменялось то, что было большим злом в допетровской Руси, — назначение по роду. Специальный приказ — особая канцелярия — ведал этими вопросами. Это была очень запутанная система, она порождала массу скандалов, шумных дел, судебных разбирательств: имеет ли право данный сын занимать данное место, потому что и отец его занимал такое-то место. Даже в условиях военных действий, накануне сражений очень часто возникали распри между воеводами из-за права занять первое место по сравнению с другим (местничество, как тогда говорили). Начинался счет отцами, дедами — родом. Это была, конечно, для деловой регулярной государственности большая помеха. Первоначальная идея Петра состояла в том, чтобы привести в соответствие должность и оказываемый почет, но очень скоро это превратилось в бюрократическую лестницу, о которой сейчас и пойдет речь.
Учреждая Табель о рангах, Петр полагал, что ранги должны распределяться по реальным государственным заслугам. «Имеют всякое предстательство [то есть имеют превосходство], кто государству службу окажет». Правда, уже вначале была сделана оговорка: это не распространялось на членов царской семьи. Они получали превосходство по рождению.
Как делилась эта Табель о рангах? Четырнадцать классов распределялись следующим образом. Первый класс — это был очень редкий чин, очень мало людей его имели. В армейской жизни это был генерал-фельдмаршал, в статской службе — канцлер. Придворная служба первого класса не имела. Затем
373
шли в военной службе генерал от кавалерии, генерал от инфантерии и генерал-фельдцейхмейстер, то есть артиллерист, а в статской службе — действительный тайный советник. Третий класс — генерал-лейтенант (к третьему классу были приписаны и кавалеры ордена Святого Андрея, этот высший орден давал принадлежность к третьему классу), а в статской службе — тайный советник. Потом шел генерал-майор, который соответствовал в статской службе действительному тайному советнику или обер-прокурору. Обер-прокурор имелся в Сенате и в Синоде. Это была особая должность, которая как бы представляла лицо царя, отсутствующего на заседаниях. На этой ступени к генерал-майору в армии приравнивался полковник в гвардии. Вот сейчас и поговорим о гвардии.
Гвардейских чинов старше полковника вообще не было. Полковником гвардейских полков, как правило, был царь, но это не отменяло того, что в гвардейских полках имелись и другие полковники. Если гвардеец переходил в армию, он получал лишний чин. Значит, тот, кто в гвардии был полковником, то есть особой четвертого класса, как тогда говорили, переходя в армию, должен был стать особой третьего, иногда второго — тут точного закона не было, два чина или один чин прибавлялся... Поэтому, когда я буду говорить об армейских чинах, все время, чтобы высчитать планки гвардейцев, надо прибавить немножко.
Пятый чин — бригадир. Это чин несколько особый: средний между генералом и полковником, он был уничтожен в середине XVIII века и стал предметом насмешек. Слово «бригадир» стало названием для человека, имеющего уничтоженный чин и живущего в отставке. Это объяснит вам название комедии Фонвизина «Бригадир». Бригадир — еще не генерал, уже не полковник, ни мясо ни рыба. Как правило, бригадирский чин выдавался людям, которые достигли своего потолка по службе и генералами никогда не будут.
Далее шли полковник, подполковник, майор (его тоже иногда уничтожали) и так далее, до четырнадцатого класса.
Одновременно с распределением чинов шло распределение выгод и почестей. Бюрократическое государство создало целую лестницу отношений, нам сейчас совершенно непонятных. Вот позвольте напомнить одно место. Все мы читали «Ревизора», и на сцене видели, и все помним, что когда Хлестаков заврался, вошел в раж (он еще не сделал себя главнокомандующим и еще только начинает врать), то он говорит: «Мне даже на пакетах пишут: „ваше превосходительство"». Что это значит? И почему гоголевские чиновники так перепугались и стали говорить: «ва-ва-ва...шество, превосходительство»1. Что такое? Дело в том, что обращаться к разным особам надо было в соответствии с их классом. Для особ первого и второго класса обращение было «ваше высокопревосходительство». Особая система обращений была к царю, о чем я дальше скажу. Значит, первый и второй классы — «высокопревосходительство», третий, четвертый — «превосходительство». Таким образом, Хлестаков (помните, как его Осип называет, — «елистратишка»?) — коллеж-
1 Гоголь Н. В. Ревизор // Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. [М.], 1951. Т. 4. С. 50. Здесь и далее тексты Гоголя цитируются по этому изданию.
374
ский регистратор (самый младший, четырнадцатый чин), присвоил себе или же третий ранг (тогда он или генерал-лейтенант, или тайный советник, или кавалер андреевского ордена), или четвертый ранг. Тогда он генерал-майор, действительный статский советник или, что особенно, наверное, напугало чиновников, обер-прокурор Сената. А обер-прокурор — это ревизор сенатский, тот, кого посылают расследовать преступления. Правда, должен (поскольку мы находимся в университетской библиотеке) напомнить, что «ваше превосходительство» надо было писать еще и университетскому ректору, независимо от того, какого чина он был. К университетам было уважение.
Пятый ранг — этот вымороченный бригадир — был «ваше высокородие». Потом шло «высокоблагородие», и последние — с девятого по четырнадцатый класс — просто «ваше благородие». Кстати, «ваше благородие» обращались в быту вообще к дворянину, уже независимо от того, имел он чин или нет.
Целая наука была о том, как обращаться к царю. «Всемилостивейший монарх», «Августейший монарх»... На разных бумагах надо было по-разному писать. Даже духовную сферу Петр регламентировал. К митрополиту и архиепископу надо было обращаться «ваше высокопреосвященство», к епископу — «преосвященство». К архимандриту, игумену и благочинному — «высокопреподобие», а к священнику — «ваше преподобие». Это стремление ввести жизнь в строгие бюрократические рамки распространялось и на женщин.
В Табели о рангах было специально подробно оговорено: «...на сопротив того имеют все девицы, которых отцы в 1-м ранге, пока они за муж не выданы, ранг получить над всеми женами, которые в 5-м ранге обретаются, а имянно, ниже генерала-маэора, а выше брегадира и девицы, которых отцы во 2-м ранге, над женами, которые в 6-м ранге, то есть ниже брегадира, а выше полковника. А девицы, которых отцы в 3-м ранге над женами 7-го ранга, то есть ниже полковника, а выше подполковника, и протчие против того, как следуют ранги. Дамы и девицы при дворе имеют, пока они действително в чинах своих обретаются, следующие ранги получить»1. Дальше шли женские ранги. Правда, Петр специально оговаривал, что «сие осмотрение каждого рангу не в таких оказиях требуется, когда некоторые яко добрыя друзья и соседи съедутся, или в публичных асамблеях, но токмо в церквах при службе божиеи, при дворовых церемониях, яко при аудиенции послов, торжественных столах, в чиновных съездах, при браках, при крещениях, и сим подобных публичных торжествах и погребениях»2.
Причем Петр, который, как только вводил закон, сразу же вводил и наказание за его нарушение, установил, что кто будет требовать себе выше ранга или же — что уж совсем смешно — свой ранг уступит (пропустит в дверь человека ниже рангом), платит штраф размером в двухмесячное жалованье. При этом одна треть идет доносителю, а две трети — государству. Бывало, что служили без жалованья. При Петре это было довольно часто. Меншиков вообще отменил чиновникам жалованье, говоря, что они и так много взяток берут. Так тот, кто без жалованья служил, должен был
1 Табель о рангах всех чинов... М.. 1722. С. 10—11.
2 Там же. С. 9.
375
«платить ему такой штраф, как жалованья тех чинов, которые с ним равного рангу».
Потом эти бюрократические ранги разрастались. Позже Вяземский записал в дневнике слова иностранца, который с изумлением говорил, что в Петербурге, на Васильевском острове, на Седьмой линии, он любил даму двенадцатого класса. Все — в цифрах. Так вот, при Анне, при Елизавете было установлено, дамы какого класса имеют право носить золотое шитье на платьях, а какие — серебряное, и какой ширины кружева.
Особенно важным было следующее обстоятельство. В XVIII веке, при Петре, учреждена была регулярная почта. На почтовых станциях имелись лошади, и те, кто ездили по государственной надобности, по подорожной или же на прогонных лошадях, даже по своей надобности, приезжая на станцию, оставляли усталых лошадей и брали свежих. Без очереди вперед пропускались фельдъегери с государственными срочными пакетами. Затем шли чиновники по рангам. Причем особы первого, второго и третьего классов могли брать до двенадцати лошадей, следующие — по восемь лошадей, вплоть до последних четырех классов, которым приходилось довольствоваться двумя лошадьми. Но очень часто бывало так: проехал генерал, забрал всех лошадей, поэтому если у тебя нет чина, то сиди на станции и жди.
Более того, чин обязательно надо было подписывать на любой бумаге. Если вы покупали что-нибудь или продавали, вы должны были писать свой чин, например: «Отставной гвардии поручик». Известный приятель Пушкина князь Голицын — редкий пример человека, который никогда не служил, — подписывался до старости «недоросль». Очень интересно, что создавался и особый ритуал писем. Передо мною очень интересная книжка, она была выпущена в 1825 году профессором Яковом Толмачевым и называлась «Военное красноречие». Она давала образцы заполнения бумаг и разного рода речей, которые «может полководец произнести». Но тут были и очень полезные инструкции, каким образом надо писать бумагу: чистая, ясная рукопись, без орфографических ошибок, и далее говорится, что в военных бумагах никаких постскриптумов быть не должно. «Когда старший пишет к младшему, то обыкновенно, при означении звания, чина и фамилии, он подписывает собственноручно только свою фамилию; когда младший пишет к старшему, то сам подписывает звание, чин и фамилию»1. Таким образом, если младший пишет старшему (писал, конечно, писарь, пишущих машинок не было) и собственноручно ставит только подпись, это — оскорбление, мог быть скандал. Известен случай, когда сенатор, приехавший с ревизией, обратился к губернатору (а губернатором был один из графов Мамоновых, очень гордый человек) и написал вместо «Милостивый государь» — «Милостивый государь мой», то обиженный губернатор ответил ему письмом: «Милостивый государь мой, мой, мой», этим самым показав, что притяжательное местоимение здесь неуместно. Мы сейчас не обращаем внимания на многие вещи. Например, на то, как мы ставим дату в письме. В те времена начальник ставил дату
1 Толмачен Я. Военное красноречие, основанное на общих началах словесности. СПб., 1825. Ч. 2. С. 120.
376
сверху, подчиненный — снизу, и если подчиненный поставил бы дату сверху, он мог иметь большие неприятности.
Итак, бюрократический принцип быстро разрастался. Появились, как мы бы теперь сказали, типовые проекты, то есть высочайше утвержденные проекты фасадов зданий, какие могли строить частные лица. Те прелестные особняки XVIII века, которые так радуют наш глаз и которые мы так стараемся сохранить (а их разрушают все время), построены, как правило, по типовым проектам. Хочу зачитать один любопытный документ — «Распоряжение частному извозчику» (частный извозчик — тот, кто на своих лошадях ездит по городу). Оказывается, он не имеет права одеться, как он хочет: «Зимою и осенью кафтаны и шубы иметь какие кто пожелает, но шапки русские, с желтым суконным вершком и опушку черною овчиною, а кушаки желтые шерстяные. Летом, мая с 15, сентября по 15 число, балахоны иметь белые, холстяные, а шляпы черные с перевязью желтою стамедною, против данных на съезжей образцов, и кушаки желтые ж». То есть образцы даются в полиции.
Это особенно ярко проявилось в мундирах. Они были учреждены еще Петром, сначала для гвардии. Петр ввел униформу, для Преображенского полка — зеленую, для Семеновского — синюю. Потом вся гвардейская пехота была в зеленых мундирах. Форма была относительно простая, только офицеры имели золотые или серебряные галуны. Некоторая разница существовала в оружии. Вот на рисунке фузилер Преображенского полка (от слова «фузея» — ружье) петровской эпохи. В руках он держит байонет-штык и приделывает его к своему ружью. У него зеленый мундир и портупея через плечо. Далее — унтер-офицеры и солдат Преображенского полка. У унтер-офицеров в руках алебарды — знак унтер-офицера. А вот это — солдат. Гренадер Преображенского полка имел особую шапку, как видите. Помните, у Пушкина: «Сиянье шапок этих медных, / Насквозь простреленных в бою»1. Дело в том, что простреленные шапки убитых солдат давали как почетный знак другим, и старые заслуженные солдаты носили медные гренадерские шапки с дырками. Или же — офицер лейб-гвардии Семеновского полка. То, что это офицер, мы видим по золотому или серебряному галуну, который пришивался офицерам по шляпе, рукавам и мундиру. Признаком офицера была офицерская трость и, кроме того, галстук. У солдат галстук был суконный, а тут был из полотна. Обратите внимание, офицер нарисован на фоне Ивангорода, и дальше видна Нарва. Вот бомбардир артиллерийского полка на фоне Кремля, у него короткая бомбарда, которая ставилась на алебарды, как вы видите. Бомбардиром Преображенского полка был Петр (под именем Петра Алексеева). Вот офицер и рядовой Кирасирского полка, признаком здесь служит кираса. В кирасиры брали рослых молодцов, это была тяжелая кавалерия, и лошади у них были огромные, в отличие от гусар, которые были легкой кавалерией. Там были лошадки степные и люди невысокого роста. Вы видите тут офицера с серебряной кирасой и солдата в вороненой жилетке.
1 Пушкин А. С. Медный всадник // Пушкин А. С. Т. 4. С. 382.
377
Но постепенно это все усложнялось, и после Павла I превратилось в любимую «науку царей». Александр I, человек образованный, с широкими интересами, занятый большими государственными делами, часами сидел с Аракчеевым и вымышлял ширину канта, цвет оторочки, длину портупеи, на эту тему следовали непрерывные приказы. У меня в руках книга — «Свод законов». Значительная часть этого тома заполнена распоряжениями и приказами о том, какие изменения вносятся в форму, как форму носить. Вот, например, открываю наугад. «О мундирах кадетского корпуса»: «Во втором кадетском корпусе у генералитета, штаб и обер-офицеров и кадетов переменены быть мундиры и сделаны сообразно двум данным образцам». Дальше идут образцы. Все изменения подписываются лично императором.
И Павел, и Александр, и Николай, и великий князь Константин постоянно заняты мундирами. Это превращалось в настоящую манию. Есть известный эпизод из жизни декабриста Лунина. Великий князь Константин Павлович, живший в Варшаве и командовавший Литовским корпусом и вообще русскими войсками в Польше, был совершенно помешан на мундирах. Он изобрел для улан новую форму с обилием ремешков, шнурков и проч. Декабрист Лунин, который служил в Варшаве в гвардейском Уланском полку и пользовался расположением великого князя, поспорил, что покажет, чего стоит эта новая форма. Он приказал выстроить уланов и скомандовал им: «с коня!» — все соскочили; затем: «на конь!» — тут же все прыгнули на лошадей, и шнурки все полопались. Константин рассмеялся и сказал: «Наш, все штуки знает!»1 Это делалось не для войны. Вообще, великому князю приписывают крылатую фразу: «война портит армию». Армия нужна не для войны. Тот же великий князь однажды сказал так: «троих убей, одного поставь». Значит, трех солдат муштруют до смерти, четвертый, который выживет, будет хорошим солдатом.
Так создавалась эта огромная бюрократическая машина с чином как главным стимулом. Чин очень скоро разошелся с реальной должностью и превратился в чистую фикцию. Вот чин, который так мучит Гоголя, он ведь, по сути дела, фиктивная вещь. Сумасшедший Поприщин с основанием говорит о чине: «...не какая-нибудь вещь видимая, которую бы можно взять в руки. Ведь через то, что камер-юнкер, не прибавится третий глаз на лбу. Ведь у него же нос не из золота сделан, а так же. как и у меня, как и у всякого; ведь он им нюхает, а не ест, чихает, а не кашляет. Я несколько раз уже хотел добраться, — продолжает Поприщин, — отчего происходят все эти разности. Отчего я титулярный советник и с какой стати я титулярный советник?»2 Чин — это слово-призрак, которое висит над жизнью и ею управляет. Но жизнь есть жизнь, и она всеми средствами сопротивлялась чиновному принципу.
Начнем с самого начала. Петр хотел, чтобы Табель о рангах давала преимущества за действительную службу и, как он говорил, отличала бы тунеядцев и тех, кто государству не служит, от действительно имеющих заслуги.
1 См. об этом: Завалишин Д. И. Декабрист М. С. Лунин // Исторический вестник. 1880. № 1. С. 148.
2 Гоголь Н. В. Записки сумасшедшего // Гоголь Н. В. Т. 3. С. 206.
378
При этом он установил, что прежде, чем получить первый офицерский чин, надо было и дворянину длительное время прослужить солдатом. Но жизнь очень легко начала обходить эти установления. Напомню вам начало «Капитанской дочки». «Матушка, — пишет Гринев, герой пушкинской повести, — была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости майора гвардии князя Б., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук»1. Так оно и делалось очень часто. Для этого, правда, надо было иметь в столице заступника — родственника, богатого человека — или просто взятку дать в полковую канцелярию. Человек, который таких возможностей не имел, мог, как, например поэт Державин, прослужить весь срок солдатом, прежде чем получить первый офицерский чин. А люди, которые имели защиту, действовали так, как родители Гринева: записывали младенца в службу, и он числился в отпуску. Пока он числится в отпуску, идет его стаж, и когда он являлся четырнадцати лет в полк, он уже получал сразу сержантский чин, а затем ему следовали и другие чины, особенно при наличии заступников.
Жизнь сопротивлялась бюрократическим принципам различными формами злоупотреблений. Казалось, что петровская государственность надежно защитила себя от всяческих случайностей, нерегулярностей системой приказов, указов, законов. Законов издавалось исключительно много — толстые тома. Они не исполнялись, а многие из них и не были рассчитаны на исполнение. Так, в течение царствования Екатерины II несколько раз издавался закон, запрещающий брать взятки. Однако поскольку не было закона, разрешающего брать взятки, то зачем было издавать второй раз точно такой же закон? Потому, что Екатерина прекрасно знала, что ни тот ни другой исполняться не будет. Более того, она смотрела на это сквозь пальцы и могла и посмеяться. Так, известного взяточника Воронцова она назвала «Роман — большой карман», а другому приближенному подарила вязаный кошелек — чтобы было куда взятки класть. Но она прекрасно знала, что если одного взяточника убрать, то будет другой. И даже однажды сказала Державину с присущим ей трезвым цинизмом, что этот генерал-губернатор уже наворовался, а другой еще только начнет воровать.
Злоупотребления росли с необычайной силой. Они были неискоренимы, потому что государство как будто бы с ними боролось, а на самом деле государство их и порождало. Рядом с Табелью о рангах тот же Петр породил принцип фаворитизма. При Петре этот принцип не имел такого злокачественного характера: любимцы Петра не были с ним связаны никакими противозаконными связями, это просто были его друзья. Их было не так много, не все они хорошо кончили свою жизнь, но все-таки это были фавориты, которым Петр позволял то, что по закону позволяться не должно было. Потом, когда началось женское правление, фаворитизм стал своеобразным государственным институтом. При Екатерине — Пушкин правильно сказал, — что
1 Пушкин А. С. Т. 6. С. 393.
379
«самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество»1. Некоторые из ее фаворитов были серьезными государственными деятелями, например Потемкин, а некоторые были просто развратные молодые люди. Одни из них были скромные, то есть довольствовались миллионными подарками, десятками тысяч крестьянских душ, а в политику не мешались. Таков был Дмитриев-Мамонов, таков был Завадовский, а некоторые были с претензиями на государственную роль, как Платон Зубов — самый последний фаворит и самый отвратительный. Но все воровали. Потемкин — человек бесспорных государственных талантов и широкого ума — был совершенно невозможный вор. Он все делал с размахом, и воровал с размахом. Однажды он украл рекрутский набор за год. Рекруты за год были собраны для армии, а он их повернул в свои деревни. Украл! Это уже такое богатырское воровство у него было... Точно так же на фронте, там, где Суворов жил в палатке, он строил себе мраморный дворец. Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву» рассказывал, как при Потемкине казенных курьеров гоняли в Петербург за устрицами. А такое дело, как, скажем, пригласить итальянца-скрипача, привезти в действующую армию, чтобы он сыграл один раз, и тут же отправить его назад, — это было простое дело. Злоупотребления, которые на самом деле насаждались тем самым государством, которое с ними боролось, противостояли бюрократическому миру. Но не только они.
Другим противодействующим бюрократии средством был обычай. Жизнь имела свои законы, и законы эти не укладывались в какие-то параграфы и побеждали параграфы. Так, например, в XVIII веке, хотя Петр хотел бы всех распределить по номерам и каким-то рангам, исключительно сильна была сила родства. Когда два человека встречались, первый разговор — счесться родными. Выяснялось, не была ли ваша бабушка сестрой такого-то, а такой-то ведь наш сосед, или же крестил у дедушки детей, или вместе с прадедушкой в полку служил. Эти негласные связи оказывали огромное влияние, и они не всегда были уж такими негативными.
Среди обычаев, противоречащих рангам, был особый и сложный обычай — дуэль. Дуэль была официально запрещена. Петр приказал дуэлянтов вешать, а если кто будет на дуэли убит, то вешать его труп вверх ногами, и секундантов тоже вешать. Закон этот не был отменен, и после каждой дуэли (а каждая дуэль была предметом военного аудиторского суда) аудиторы делали вид, что они обсуждают, нужно ли дуэлянтов вешать. Конечно, никогда об этом речи не было. Все цари — и Екатерина II, и Александр, и особенно Николай — все к дуэли относились отрицательно. Истребить этот обычай нельзя было, потому что кроме распоряжений начальства имелись неписаные полковые законы — законы чести. Они не всегда совпадали с государственными требованиями, но были очень сильны. Нарушив закон чести, нельзя было служить в полку. Офицеры выжили бы товарища, нарушающего внутренние нормы, принятые в данном полку. Могли просто и на дуэли убить. Эти законы внутренней чести не всегда были человечными, но вместе с тем у них была и определенная положительная сторона. Они создавали
1 Пушкин А. С. Заметки по русской истории XVIII века // Пушкин А. С. Т. 8. С. 127.
380
некое общественное мнение, некоторые пределы, которые нельзя было нарушить, некоторый нравственный суд. Не случайно Николай I так с этими неписаными нормами боролся.
Для того чтобы дуэль не была убийством, ее надо было провести по правилам. Для этого существовали секунданты: нормы, условия дуэли должны были протоколироваться. Секунданты должны были следить за тем, чтобы не было таких штук, как у Грушницкого с Печориным, когда один пистолет оказался незаряженным. Вот у меня в руках настоящий дуэльный пистолет. Сюда завинчивался кремень, сюда сыпался порох, потом вкладывался пыж, специальным деревянным молотком забивалась круглая пулька (ее отливали), и с условного расстояния, о котором договаривались, стрелялись.
Можно было бы еще и о других случаях сказать, но, таким образом, мы выделили два направления — бюрократия и жизнь. Они боролись, и в одних случаях побеждало одно, в других — другое, и это создавало облик реальности, в которой находился человек той эпохи.
Лекция 5
Добрый день!
В прошлый раз мы говорили о том, что жизнь человека XVIII века, погруженного в регулярную империю, созданную Петром I, строилась на противоречии между бюрократическим регулярным государственным порядком и вторгающейся живой жизнью, которая этот порядок старалась разрушить. Наибольшую роль играла сама реальность в ее сложных противоречиях: огромные исторические события, и среди них в наше — интересующее нас сейчас — время следует, прежде всего, назвать войну 1812 года.
Отечественная война 12-го года явилась огромным событием, которое взорвало жизнь всех сословий русского общества, да, собственно говоря, и всей Европы. Войны в Европе не прекращались с 1792 года, вспыхивали то на Рейне, то в Италии, то захватывали Альпы, Испанию, перехлестывали в Египет. Но когда война захватила огромное пространство от Сарагосы до Москвы и на карту была поставлена, с одной стороны, империя Наполеона, а с другой — судьба всех европейских народов, события приобрели такую грандиозность, такой размах, что созданные искусственные перегородки треснули. Армия, которая, создавалась для парадов, армия, которая под бой барабана и звуки флейты должна была, как в балете, вышагивать, подымая ногу, армия, где обсуждались выпушки, петлички, — это была не та армия, которую потребовала история. История потребовала народной армии, огромных массовых усилий, огромных жертв. Парад заменился историческими событиями. Это перевернуло очень многое в жизни, и прежде всего перевернуло
Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
381
духовный мир людей. Человек (а мы с вами занимаемся, по сути дела, человеком, внешними условиями, бытом и его внутренним, духовным ростом), который прошел через этот пожар, стал другим человеком. Для того чтобы понять так часто нами цитируемую фразу, сказанную декабристом Бестужевым: «Мы дети двенадцатого года», надо погрузиться в атмосферу 12-го года. Конечно, все мы знаем по школьным воспоминаниям, по прочтенным книгам, что такое война 12-го года, что такое Бородинское сражение и что такое война 13-го года, и Лейпцигская битва народов, и Бауцен, и Кульм, и потом Монмартр, и взятие Парижа, все это мы помним. Но одно дело посмотреть со страниц учебника, исторических трудов, с нашего исторического расстояния, а другое дело — посмотреть изнутри, взглянуть на события глазами людей той эпохи. Тогда кое-что будет выглядеть иначе. И сегодня, когда мы говорим о людях 12-го года, я хотел бы меньше всего говорить об известных всем генералах 12-го года. Помните, как замечательный поэт Александр Твардовский уже о другой войне сказал: «Города сдают солдаты, генералы их берут»1. Так вот, солдаты сдают города, солдаты выносят тягость войны. При всем значении и прекрасном звучании этих имен генералов 12-го года, при том что мы можем пройти в галерею 1812 года в Зимнем Дворце и посмотреть на эти лица, о которых, помните, Пушкин говорил:
И мнится, слышу их воинственные клики.
Из них уж многих нет; другие, коих лики
Еще так молоды на ярком полотне,
Уже состарились и никнут в тишине
Главою лавровой2 —
это — генералы. Но войну делали не только генералы, войну делали солдаты, а для темы, которая сейчас нас занимает, нам будет интересна молодежь: то поколение молодых дворян, офицеров, которое, собственно говоря, начинало жизнь на полях этих сражений.
Надо себе представить, насколько менялась жизнь гвардейского офицера, попавшего в боевые условия. Во-первых, боевые условия отменяют массу ненужных, но обязательных в мирное время деталей военной жизни: отпали парады, отпали побудки — потому что на войне никого не будят и никого спать не укладывают, этим занимается неприятель. Он регулирует, когда солдат может спать, когда ему нельзя спать. Еще в XVIII веке поэт Тредиаковский говорил: «Не торопится сей в строй по барабану»3. Тут никаких барабанов, никакой шагистики, зато — война, настоящее дело. Здесь уже не спрашивают солдата о петличках и о вычищенных сапогах, здесь другие критерии. А главное, что офицерская молодежь оказалась гораздо ближе к солдатам. Когда-то офицер, молодой дворянин, — командир роты или батальона — с солдатом встречался на время учения: приходил к восьми утра и где-то к двенадцати, к часу уходил. Дальше уже занимался фельдфебель. Теперь
1 Твардовский А. Василий Теркин. Книга про бойца. М., 1976. С. 198.
2 Пушкин А. С. Полководец // Пушкин А. С. Т. 3. С. 330.
3 Тредиаковский В. К. Строфы похвальные поселянскому житию // Тредиаковский В. К. Избр. произведения. М.; Л., 1963. С. 192.
382
солдат и офицер рядом находятся. И мы увидим, какое огромное это окажет воздействие. Но не только это.
В 1812 году, вообще в ту пору, война была маневренной, окопов не копали. Даже для таких больших сражений, как Бородинское, — лишь наскоро сделанные флеши. Поэтому когда, скажем, Скалозуб в «Горе от ума» говорит: «Засели мы в траншею. / Ему дан с бантом, мне — на шею»1, то это ирония. Во-первых, там ведь назван день, когда егерские полки не были в сражении, и, во-вторых, «засели в траншею» — значит, это было где-то в тылу. Так вот, война подвижная. Война началась с отступления. По старой Смоленской дороге тянулась Первая, а потом, когда соединились обе, и Вторая армия. Она растягивалась в густую колонну на 30—40 верст. Кавалерист мог проскакать это расстояние за несколько часов, поэтому съездить в соседний полк к приятелю, к брату, к соседу по поместью стало очень просто. Фактически вся молодежь России была собрана на Смоленской дороге. Они все перезнакомились, все стали братьями. Если у генералов, может быть, еще сохранились коляски, денщики и деньги (военные в ту пору питались за свой счет: надо было все покупать; а страна была разорена), то у офицеров очень скоро потерялись коляски, отстали где-то денщики, крепостные повара оказались где-то совсем в других деревнях. Братья Муравьевы — это дневник потом известного генерала Муравьева-Карского — оказались в прожженных шинелях, один заболел. Хаты забиты, раненые лежат, раненых бросают, тяжело, тиф начался, вши появились. И молодые люди, которых воспитывали французы-гувернеры, которые проводили детство в Швейцарии, вдруг увидали Россию. Они увидали народные страдания. Они познакомились друг с другом, получили крещение огнем.
Я хочу привести для начала один пример. В 1812 году исполнилось девятнадцать лет молодому человеку, Александру Чичерину (когда ему исполнилось двадцать лет, он был убит). Он погиб в Кульмском сражении, то есть был тяжело ранен и умер в Праге, в госпитале, и похоронен на русском кладбище в Праге, памятник стоит до сих пор. Этот, собственно говоря, мальчик вел дневник, и естественно — на французском языке. Воспитателем его был Малерб, довольно известный швейцарский преподаватель в Москве, тот самый Малерб, который был воспитателем декабриста Михаила Лунина. Именно Малерба Лунин называл в числе повлиявших на него людей. И мы сейчас увидим, о чем молодые люди говорят и какие у них впечатления.
Семеновский офицер, которому будет двадцать лет, он — в одной палатке с князем Сергеем Трубецким, будущим декабристом, потом неудачным диктатором 14 декабря и многолетним каторжником, с Якушкиным, тоже будущим декабристом и каторжником; заезжает к ним Михаил Орлов — будущий декабрист, да и сам Чичерин, если бы его не сразила пуля француза из корпуса маршала Вандама, наверное, и он бы в Сибирь попал... Что же пишет этот молодой человек?
«Дневник Александра Чичерина (1812—1813)» начинается сразу после Бородинского сражения. Были и предшествующие дневники, но они потеряны.
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 43.
383
Он пишет о своих впечатлениях и делает рисунки. После Бородинского сражения до Москвы, как он записывает, «за день я сделал три рисунка и написал две главы». Он не прекращает своей литературной деятельности, и это очень интересно. Интересно потому, что это не книжная, не типизированная, а реальная, бытовая, «случайная» жизнь, которая и есть настоящая жизнь. «После Бородинского сражения мы обсуждали ощущения, которые испытываешь при виде поля битвы; нечего говорить о том, какой ход мыслей привел нас к разговору о чувстве. Броглио не верит в чувство — Все это химеры, — говорил Броглио, — одно воображение: видишь цветок, былинку и говоришь себе: «Надо растрогаться» и, хотя только что был в настроении самом веселом, вдруг пишешь строки, кои заставляют читателей проливать слезы. Я спорил, возражал ему целый час... Наконец пора было ложиться спать, а назавтра мы прошли через Москву». Следующая запись: «Война так огрубляет нас, чувства до такой степени покрываются корой, потребность во сне и пище так настоятельна, что огорчение от потери всего имущества незаметно сильно повлияло на мое настроение — а я сперва полагал, что мое уныние вызвано только оставлением Москвы». Этот мальчик хотел бы быть только патриотом, но он еще должен кушать, спать, и это его, молодого романтика, даже огорчает. У него в кармане оказались ассигнации, он их вынул: «В тоске и печали я вертел в руках несколько ассигнаций Я дрожал при мысли о священных алтарях Кремля, оскверняемых руками варваров. Поговаривали о перемирии. Оно было бы позорным Итак, я держал в руке ассигнацию. Взглянув на нее, я увидел надпись: „Любовь к отечеству"». Он очень воспламенился этой надписью на ассигнации, но, повернув ассигнацию, прочел — 50 рублей. «Разочарование было ужасно!»1
Этот юноша, почти ребенок, через несколько дней после оставления Москвы записывает: «Я всегда жалел людей, облеченных верховной властью. Уже в 14 лет я перестал мечтать о том, чтобы стать государем». Это очень характерно. Что значит мечтать стать государем? Конечно, никакой кадет (а в четырнадцать лет Чичерин был в Кадетском корпусе) не мог мечтать стать императором России. Но у всех перед глазами был Наполеон, армейский офицер-артиллерист, который стал императором Франции и держит в руках судьбы Европы. «Мы все глядим в Наполеоны», — говорил Пушкин. Однако четырнадцати лет Чичерин об этом уже перестал мечтать и начинает мечтать о свободе.
Затем идут интересные записи о Тарутинской битве. Армия вышла из Москвы. О московских впечатлениях мы еще будем говорить. У Чичерина есть интересные записи о том, как, видя Москву, он не может поверить, что ее видит. А затем — Тарутино, фланговый марш, армия вышла как будто бы в тыл французам, остановилась, — короткий перерыв, начинаются разговоры. Вот тут, в палатках («друзья собираются в моей палатке»), во время остановки (около месяца — перерыв в боях) происходит исключительное
1 Дневник Александра Чичерина. 1812—1813. М., 1966. С. 17—18.
384
умственное созревание. Я прочту еще только одну запись: «Идеи свободы, распространившиеся по всей стране, всеобщая нищета, полное разорение одних, честолюбие других, позорное положение, до которого дошли помещики, унизительное зрелище, которое они представляют своим крестьянам, — разве может все это привести к тревогам и беспорядкам?.. Мои размышления, пожалуй, завели меня слишком далеко. Однако небо справедливо: оно ниспосылает заслуженные кары, и может быть, революции столь же необходимы в жизни империй, как нравственные потрясения в жизни человека... Но да избавит нас небо от беспорядков и от восстаний, да поддержит оно божественным вдохновением государя, который неустанно стремится к благу, все разумеет и предвидит и до сих пор не отделял своего счастья от счастья своих народов!»1
Это очень типично. В 1812 году, конечно, ни один человек в России не мог думать о народной революции. Это было бы совершенно не ко времени, и этого не было. Надежды возлагались на государя. Но необходимость свободы и допустимость, в крайнем случае, и революции приходит в голову на старой Смоленской дороге мальчику, которому еще нет двадцати лет. Это — влияние военных событий.
Иначе, гораздо более зрелым, встретил войну другой человек, о котором я тоже хотел бы немножко рассказать. Ему было тридцать лет. Это был профессор нашего Тартуского университета Андрей Сергеевич Кайсаров. У этого человека уже был жизненный опыт. Он родился в 1782 году и тоже погиб в 1813-м, — тот год, в котором был убит Чичерин, стал и его последним годом. Только погиб Чичерин под Кульмом, в Южной Германии, а Кайсаров под Гайнау, гораздо севернее. Кайсаров начал свою сознательную жизнь в кружке молодых свободолюбцев в Москве, в последние месяцы жизни Павла. Эти молодые люди зачитывались Шиллером, их идеалом был Карл Моор, они все мечтали убить тирана. А затем дороги у них пошли разные. Самый талантливый — Андрей Тургенев — рано умер, другой блестящий: талант — Мерзляков — стал московским профессором (о нем Вяземский позже скажет «...добрая душа. Жаль, что он одурел в университетской духоте»2). Третий участник — Жуковский — нам тоже знаком, и мы в прошлый раз говорили о его связях с Тарту, о Маше Протасовой-Мойер. Вот среди них и Кайсаров.
Кайсаров начинал свой путь человеком, совершенно не стремящимся к научной жизни. Он был военным, молодым офицером вышел в отставку и занялся вначале литературой. Шиллер его увлек, потом Гете, потом Шекспир. Уже он немецкий и английский языки знает, как русский. Он уезжает в Геттинген и поступает в университет. Помните: «...Владимир Ленский, / С душою прямо геттингенской, / Красавец, в полном цвете лет, / и первоначальный вариант: Крикун, мятежник и поэт»3. В Геттингене, у знаменитого Шлецера, Кайсаров изучает русскую историю, экономику, и здесь в 1806 году
1 Дневник Александра Чичерина. С. 47.
2 Письмо П. А. Вяземского А. И. Тургеневу. 28 февраля 1824 // Остафьевский архив князей Вяземских: В 5 т. СПб., 1899. Т. 3. С. 13.
3 Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 17 т. 1937. Т. 6. С. 557.
385
на латинском языке (уже оказалось, что надо овладеть и латинским языком, — весь диспут идет по-латыни) он защищает диссертацию «De manumittendis per Russian servis», что следует перевести — «О необходимости освободить рабов в России».
Затем Кайсаров уезжает в Англию. В Лондоне и в Эдинбурге он снова учится, в Эдинбурге получает второй университетский диплом. Затем он отправляется по славянским странам и собирает фольклор. Теперь уже он владеет всеми славянскими языками. Затем его избирают профессором Дерптского университета. Он приезжает в Тарту, и, видимо, здесь он произвел хорошее впечатление, потому что уже через год был избран деканом. Он начал курс русского языка, русской литературы, начал работу над словарем всех славянских языков (грандиозный план) и над словарем древнерусского языка. Но тут запахло войной. Еще войны не было, но уже гвардия отправилась в Вильно (Вильнюс), и туда же отправился и император. Из Дерпта (из Тарту) Кайсаров с еще одним профессором послал письмо, предложив организовать в армии типографию. Кайсаров владел уже всеми европейскими языками, а для многонациональной армии Наполеона нужно было готовить пропагандистский материал на разных языках. Кроме того, он предложил издавать первую в истории России полевую армейскую газету. Она вышла, один номер удалось найти, он на двух языках — по-русски и по-немецки. Из Тарту, из университетской типографии, отправился станок, несколько типографских рабочих-эстонцев; к сожалению, имена их узнать не удалось (между прочим, о работе Кайсарова в Тарту исследовательница Малле Салупере собрала очень интересный материал, который, надеюсь, будет скоро опубликован).
Кайсаров начал работу трудную: издание печатной продукции в отступающей армии. Он получил чин майора ополчения, но, когда в армию приехал Кутузов, положение его несколько изменилось. Его брат, Паисий Кайсаров, которого вы, наверное, видели на известной картине «Совет в Филях» — он запечатлен последним, стоящим, — был любимым адъютантом Кутузова. Кайсаров сыграл большую роль в организации типографии штаба. Когда Кутузов умер, и Паисий, и Андрей пошли в партизанский отряд, и там Андрей Кайсаров погиб.
Хотелось бы напомнить еще одну человеческую судьбу — человека более известного, поскольку он был не профессор, которого знают мало, и не мальчик, погибший прежде, чем что-то успел сделать, а знаменитый поэт. Это был Денис Васильевич Давыдов, образ которого очень ярко отражен в «Войне и мире» в Ваське Денисове. Конечно, Толстой не копировал Дениса Давыдова, а только типизировал некоторые черты. Денис Давыдов — человек пламенного воображения, профессиональный военный, тактик, человек, слава которого потом распространилась на всю Европу, и портрет его висел над столом у Вальтера Скотта. Денису Давыдову было очень приятно, что знаменитый «шотландский отшельник», так называли Вальтера Скотта, повесил портрет русского поэта и партизана над своим столом.
Денис Давыдов открыл в войне новую страницу. Я только что сказал, что братья Кайсаровы ушли в партизанскую партию. Это не совсем то, что мы сейчас называем партизанами. Сначала так именовались небольшие группы
386
легкой кавалерии. Как правило, это были гусары и казаки, которые отправлялись на коммуникации противника, если они были растянуты, и пресекали доставку необходимых припасов, а главное — уничтожали фуражиров. Денис Давыдов эту уже известную форму борьбы (небольшие отряды) преобразил, изменив идею, в народную войну. Он предложил Кутузову план так называемой малой войны: отправление небольших партий в тыл неприятеля с учетом поддержки со стороны населения. При этом Денис Давыдов очень интересно писал о том, что народная война потребовала совершенно других навыков.
Когда впервые его гусары показались в деревнях в тылу французов, то мужики их чуть не перестреляли, потому что мундиры (и французские, и русские) — в золотом шитье — всё для мужиков было чужое, мужики их приняли за французов. И Денис Давыдов пишет, что для участия в народной войне он надел армяк, отпустил бороду (это очень важно, потому что после Петра дворянин должен был быть бритым; тем самым он как бы отменил петровскую реформу) и, как он сам писал, вместо ордена св. Георгия повесил на грудь икону св. Николы. Вот в таком народном виде и главное — не говоря по-французски — это тоже было запрещено, отряд Дениса Давыдова начал быстро обрастать крестьянами. Это и послужило сигналом к той народной войне, которая сыграла большую роль в судьбе наполеоновской армии. Но еще большую роль она сыграла в перестройке сознания русского образованного человека. Это слияние с народным началом сам Денис Давыдов воспринимал как романтизм. В своей книге «Опыт теории партизанского действия», которая вышла в свет в начале 1820-х годов (эта книга военная — теоретическая, но в ней много подлинной поэзии), он написал замечательные строки о партизанском действии: «Сие исполненное поэзии поприще требует романического воображения, страсти к приключениям и не довольствуется сухою, прозаическою храбростию. — Это строфа Байрона»1.
От мальчика Чичерина до Грибоедова тема 1812 года, тема участия народа в истории, связалась с темой народной свободы, с темой крепостного права. Это и стало реальным наполнением формулы: «Мы дети двенадцатого года».
Благодарю за внимание.
Лекция 6
Добрый день!
Мы до сих пор говорили о том, что делали и как жили мужчины в те годы, а сейчас немного поговорим о прекрасной половине человеческого рода, о том, что же делали девушки, женщины и как складывалась их жизнь приблизительно в те же годы.
1 Давыдов Д. Опыт теории партизанского действия. М., 1822. С. 83.
2 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
387
Еще с начала XVIII века, с царствования Петра I, такой важный в женской жизни вопрос, как выход замуж, связался неожиданно с вопросом образования, поскольку Петр специальным указом предписал неграмотных дворянских девушек не венчать: если девушка не может подписать хотя бы свою фамилию, венчаться ей нельзя. Так что вопрос о женском образовании возник сразу же, хотя пока что и в очень упрощенной форме.
Кстати, не следует думать, что до Петра женщины были неграмотные. Известное понижение культурного уровня произошло, видимо, в XVI, отчасти в XVII веке. Сейчас мы в Новгороде извлекаем из земли берестяные грамоты — на бересте нацарапанные записочки XII, XIII, XIV веков. Эти записки писались не для боярыни, не для игуменьи монастырской. Бытовое содержание свидетельствует о том, что писались они для употребления в обычной семье — крестьянской, купеческой и что женщина в этом кругу была, в общем, уже грамотной.
Но к началу XVIII века — новые требования, новое время и возник уже вопрос о женском образовании. Сразу он был поставлен очень остро. Необходимость этого образования и его характер стали предметом споров и связались с общим пересмотром типа жизни, типа быта. Отношение к грамотности было еще очень напряженным, очень сложным. Так, известный мемуарист Андрей Болотов вспоминает, что одна невеста ему отказала, потому что он читал много книг и про него пустили слух, что он колдун. Когда он с помощью свахи искал себе невесту и обязательно хотел, чтобы она была грамотная, то сваха сказала, что одна и читать, и писать может, а коли мать прикажет, то и книги читает.
Как только встал вопрос об образовании женщины, возник вопрос и об учителях, и об учреждениях, где это образование можно получить. Литераторы, мыслители той поры уже не сомневались в том, что женщина, как и мужчина, должна получить некие культурные, образовательные сведения. Французский писатель епископ Фенелон был автором книги «О воспитании девиц» — той самой, которую читает Софья в «Недоросле» Фонвизина. Стародум, увидев, что она читает (он сам этой книги Фенелона еще не читал), говорит: «...читай ее, читай. Кто написал Телемака , тот пером своим нравов развращать не станет»1. Кстати замечу, что в той же комедии Простакова возмущена: Софья получила письмо и сама может прочесть. Для Простаковой это падение нравов: «Вот до чего дожили. К деушкам письма пишут! Деушки грамоте умеют!»2
А между тем почти за двадцать лет (чуть-чуть меньше) до того, как Фонвизин написал свою комедию, поэт Сумароков в сатирическом стихотворении «Хор ко превратному свету» рисует прекрасный образ совсем другого мира, чем в России:
Прилетела на берег синица
Из-за полночного моря,
Из-за холодна океяна.
1 Фонвизин Д. И. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. С. 149.
2 Там же. С. 113.
388
Спрашивали гостейку приезжу,
За морем, какие обряды.
И вот синица отвечает, что «все там превратно на свете», то есть все там иначе. Там, конечно, не берут взяток, воеводы там честные, в суде там судят по правде.
За морем того не болтают:
Девушке-де разума не надо,
Надобно ей личико да юбка,
Надобны румяна да белилы.

Все дворянские дети там во школах...
Кончается картина этого прекрасного утопического мира несколько меланхолически:
Пьяные там по улицам не ходят,
И людей на улицах не режут1.
Вот в этом прекрасном мире и дворянские девушки тоже учатся.
Учебные заведения для девушек — это была потребность времени — появились двух типов. Возникали частные пансионы, о которых речь будет дальше, но одновременно возникла и государственная система. Государственная система была связана с именем довольно известного деятеля Бецкого, который в эту пору был очень приближен к правительственным кругам и, в общем, выражал настроения императрицы Екатерины П.
Екатерина II хотела, или делала вид, что хочет, перемен и носилась с очень широкими воспитательными проектами, с идеей создания совершенно нового человека. Хотела она создать и новые города. Была, например, такая идея после пожара в Твери — выстроить там новый идеальный город и населить его новыми идеальными людьми, а для этого надо было создать новую систему воспитания. Так возникло то учебное заведение, которое потом просуществовало довольно долго и называлось по месту, где было расположено, Смольным институтом. Ученицы его назывались смолянками.
Смольный институт в помещении Воскресенского Новодевичьего (Смольного) монастыря, тогда на окраине Петербурга, был задуман очень широко. Предполагалось, что ученицы будут обучаться по крайней мере двум языкам кроме родного — немецкому и французскому (а потом еще в планах писали и итальянский), и физике, и математике, и астрономии, и танцам, и архитектуре. Как потом обнаружилось, все это в значительной мере осталось на бумаге.
Как выглядел в самом деле этот институт? Конечно, он менялся с годами, но если говорить в общем, институт делился на две половины. Одна называлась благородною, дворянскою, а другая — мещанскою, хотя в мещанскую тоже принимали дворянок, но менее родовитых, и детей чиновников. Позже эту обидную кличку сняли, и дворянская половина стала называться Никола-
1 Сумароков А. П. Избр. произведения. Л., 1957. С. 279—281.
389
евской, а мещанская — Александровской. Но между этими двумя половинами всегда шла вражда, и дворянская дразнила мещанскую за то, что там был меньший срок обучения. Зато девушки из так называемой мещанской половины писали в ответ, что надо бы им выучить басню Крылова «Гуси» — о том, что предки Рим спасли, «а вы. друзья, лишь годны на жаркое».
Все обучение длилось девять лет. Привозили маленьких девочек шести-семи лет, и в течение девяти лет они, как правило, не видели дома. Если родители, жившие в Петербурге, еще могли их посещать (хотя посещения эти специально ограничивались), то небогатые дворяне — нет. В институт принимали в основном небогатых дворянок, это было отличие, привилегия. Девушки из очень знатных семей тоже попадали туда, но, как правило, это были сироты. Если какой-нибудь заслуженный генерал погибал при штурме крепости, то императрица в виде милости могла его девочку взять в институт. Люди более богатые, более знатные предпочитали домашних гувернеров. Тем более что, как мы дальше увидим, в институте были суровые порядки, да и кормили очень плохо.
Состав был смешанный, как после в Лицее, и обстановка отчасти напоминала лицейскую. С одной стороны, в Смольный институт отдают своих детей не очень родовитые семьи, а с другой — он близок ко двору: всех девочек знает императрица. Потом Александр I и Николай I очень любили посещать этот «девишник». И многие вышедшие оттуда — те, которые выходили с отличием (с шифром), — становились фрейлинами двора. Так что это было отчасти почетно. Учились девять лет, как я сказал. Обучение делилось на три ступени по три года. Первая ступень — эти девочки называются «кофейные». Они носят кофейные платьица с белыми коленкоровыми передниками, живут в дортуарах по девять человек. В каждом дортуаре есть еще приставленная к ним дама, кроме того, есть еще классная дама; надзор очень строгий и почти монастырский. Средняя группа — «голубые». Это — «отчаянные». «Голубые» всегда безобразничают, дразнят учительниц, не делают уроков. Это переходный возраст, и сладу с ними нет никакого. Старшая группа называется «белые», хотя они носили зеленые платья, но белые платья у них были бальные, им уже позволяли в институте устраивать балы, где они танцевали «шерочка с машерочкой» и только в особых случаях — с ограниченным числом придворных кавалеров. Приезжали туда и великие князья.
Обучение было очень поверхностным: в основном языки (языки требовали серьезно) и танцы. Танцы тоже были поставлены очень хорошо. Еще — рукоделие. Что касается других предметов, которые так пышно были включены в программу, то они были преподаваемы очень поверхностно. Физика сводилась к забавным фокусам, математика — к самым поверхностным началам. Вот только литературу немножко лучше преподавали, когда преподавателями стали Никитенко — известный литератор и цензор — и Плетнев. Плетнев даже Пушкина читал с этими девицами. И девицы очень краснели, когда он им читал такие строки: «Но панталоны, фрак, жилет, I Всех этих слов на русском нет»1. Они говорили: какой ваш Пушкин indecent,
1 Пушкин А. С. Т. 6. С. 21.
390
то есть «непристойный», потому что слово «панталоны» у них вызывало ассоциации...
Те, кто были победнее, учились очень прилежно, потому что занявшие первые места получали при выпуске шифр. Это была такая украшенная бриллиантами монограмма имени императрицы. Окончившие с шифром, особенно если это были хорошенькие девушки, могли стать фрейлинами, что для бедной дворянки было, конечно, очень важно. Девушки из знатных семей, которые и не собирались быть фрейлинами, а хотели, окончив институт, только выйти замуж, учились спустя рукава. Экзамены проводились для показа. Когда присутствовал царь — это был царский экзамен, — билеты давались заранее и девушки их выучивали, но все равно волновались, как свидетельствуют мемуары. Правда, кроме того, был еще более деловой экзамен.
Вообще, обстановка в этом привилегированном учебном заведении была весьма тяжелой. Фактически дети были полностью отданы на произвол надзирательниц. Были хорошие надзирательницы, а некоторые мемуаристки уже в преклонном возрасте вспоминали о настоящих ведьмах. Поскольку родители, как правило, не приезжали, то деспотизм этих надзирательниц довольно сильно сказывался. А главное — сурово содержали. Подъем был в шесть утра. Уроков было каждый день шесть или восемь. Правда, на уроках мало что делали, но все-таки сидели. Играть было запрещено, на это было отведено только строго определенное время. Режим был полумонастырский. Особенно контролировались все контакты с внешним миром. Девушки выходили из института, совершенно не имея представления о внешнем мире. Им казалось, что за стенами института — бал и как только они выйдут, они сразу же будут на балу, на придворном балу. Ничего, кроме этого, они не видели. Нравы были такие, которые складываются в закрытом заведении, — сплетни.
Я сказал, что кормили их плохо. Начальство, особенно эконом, явно наживалось на этом. Однажды Николаю I, на маскарадном балу, одна бывшая институтка пожаловалась. Он не поверил. Она сказала: вы приходите с парадного крыльца, и за три дня о приходе известно, а вы придите с черного, прямо на кухню. Николай, который любил сочетать чрезвычайную бюрократию с личным контролем — с тем, что он нагрянет, захватит врасплох и наведет порядок (это была его мания), — действительно нагрянул на кухню. Эконом воровал, и в котле варилось какое-то варево. Он спросил — что это, ему сказали — уха; там оказалось несколько маленьких рыбок. Но в конечном счете эконом выпутался, и все кончилось благополучно для него. Чуть-чуть лучше было положение богатых девушек. Они, во-первых, могли вносить специальную плату и тогда могли утром пить чай у воспитательницы в комнате, отдельно. Кроме того, они подкупали сторожа, и он бегал в лавочку и приносил им в карманах и даже запиханные за голенищами сапог сладости, и потихоньку они это съедали.
Как только девочки-кофейницы попадали в институт, первое, что им говорили, — что они должны кого-то «обожать». Это была институтская манера. Они должны были выбрать себе предмет любви, как правило, это были девицы из «белой» группы. На вопрос одной простодушной девочки, которая потом рассказывала об этом в мемуарах, что значит «обожать», ей сказали,
391
что надо выбрать «предмет» и, когда он проходит мимо, шептать: «восхитительная, обожаемая, ангел», писать это на книгах и ставить восклицательные знаки, и еще что-то такое. Обожали кофейницы девочек из старшей группы, «голубых» никто не обожал: они дергали за волосы и дразнили. Но в старшей группе обожали, как правило, членов царской семьи (это культивировалось) — императрицу, но особенно императора. При Николае I это поощрялось. Николай был, особенно смолоду, хорош собой: он был высокого роста, с очень правильным лицом (под конец вырос у него живот, а так он был молодец хоть куда!). Причем это была такая истерическая привязанность, хотя обожание имело совершенно платонический характер.
Эта атмосфера обожания становилась почвой для вспыхивавших иногда серьезных романов. Такие романы возникали, но это считалось чрезвычайным преступлением. Даже если дочь воспитательницы, не находящаяся в институте, завела себе какую-нибудь внебрачную связь, воспитательница или должна была покинуть место, или же это очень осуждалось, считалось уже Бог знает чем. В этом смысле очень характерна и интересна трагическая история любви Тютчева. Федор Иванович Тютчев — поэт, дипломат, петербуржец, две его дочери содержатся в Смольном институте. В институте была одна из уважаемых классных дам, потом выполнявшая директорские обязанности, — Анна Денисьева. У нее — племянница, которая недавно окончила институт, Елена Александровна Денисьева. Елене Александровне было двадцать с небольшим лет, когда Тютчеву было около пятидесяти. Тютчев был женат. И вот тут возникла трагическая, глубокая любовь, которая длилась четырнадцать лет и окончилась смертью Елены Александровны Денисьевой от чахотки. Смолянка Денисьева перенесла на Тютчева эту страстную атмосферу институтского «обожания»: она его называла «мой боженька». Вместе с тем она пала жертвой этой ханжеской атмосферы. Хотя она уже не была институткой, их связь была скандалом, и Денисьева была окружена атмосферой общего остракизма. Ее изгнали отовсюду, да и Тютчев оказался как бы в положении изгнанника. Одна мемуаристка уже позже вспоминала, как Тютчев с Вяземским пришли к Шереметеву, а жена Шереметева, молодая графиня (ей восемнадцать лет, Тютчеву — за пятьдесят), возмущена тем, что Тютчев, с его скандальной репутацией, смеет прийти к ней в дом. Тютчев же — великий поэт.
Это — условная атмосфера института, который близок ко двору и вместе с тем воспитывает куколок, где все — показное. Одна из воспитанниц с горечью потом вспоминала, что когда одна девушка умерла и уже больше не нужна была для придворной игры, никто не позаботился даже крашеный гроб приобрести (а она принадлежала к небогатой семье). Девушки должны были собрать деньги и каким-то образом организовать похороны. Пока они прелестны, эфирны в своих синих платьях на придворном балу, они интересны, их всех императрица знает по именам, государь приветствует ласковым словом. Как только игрушка сломана, она никому не нужна.
Упомянем о Нелидовой, известной фаворитке Павла и женщине, которая потом сама была одной из руководительниц Смольного института. Левицкому были заказаны портреты всех институток первого выпуска, и среди них — Нелидова.
392
Но институт был отнюдь не единственным женским учебным заведением. Возникали частные пансионы. К концу XVIII века, на проверку, их оказалось несколько десятков в Петербурге, десять с лишним — в Москве, возникали они и в провинции. Пансионы были иностранные. Между прочим, должен сказать, что первое воспитательное заведение для девушек, работавшее на немецком языке, возникло в Дерпте, в Тарту, еще задолго до Смольного института, еще в 50-е годы XVIII века.
Пансионы иногда содержались приезжими иностранками, там учили языкам и танцам. У Пушкина в «Графе Нулине», как вы, наверное, помните:
А что же делает супруга
Одна в отсутствии супруга?
Занятий мало ль есть у ней?
Грибы солить, кормить гусей,
Заказывать обед и ужин,
В анбар и в погреб заглянуть.
Хозяйки глаз повсюду нужен:
Он вмиг заметит что-нибудь.
К несчастью, героиня наша... ... совсем
Своей хозяйственною частью Не занималася, затем, Что не в отеческом законе Она воспитана была, А в благородном пансионе У эмигрантки Фальбала.
Она сидит перед окном; Пред ней открыт четвертый том Сентиментального романа: Любовь Луизы и Армана, Иль Переписка двух семей1.
Вот так выглядит воспитанница пансиона в деревне. Один из мемуаристов оставил довольно яркую картину воспитания девушек в харьковских пансионах в начале XIX века. В пансионе француженки Лоранс мадам каждое утро тщательно осматривала девушек. «Ах, милая, — говорила maman, осматривая лицо и костюм девушки. — Как ты забываешь мои приказания! Я уже не раз говорила тебе, что это очень неприлично иметь девице усы. А у тебя — посмотри — опять начинают пробиваться усы. Надо их выкатывать мякишем из хлеба». «Простите, maman! — робко отвечала сконфуженная девица. — Очень больно вырывать волоски, хотя бы и хлебом». «А что же делать, моя милая? Для того, чтобы быть хорошенькой, можно претерпеть и не такие муки». У мадам Лоранс девушек специально обучали. Они садились после занятий в зале, и мадам говорила: «Ну, милая... в вашем доме сидит гость — молодой человек. Вы должны выйти к нему, чтобы провести с ним время. Как вы это должны сделать?» И девица проигрывала эту сцену:
1 Пушкин А. С. Т. 4. С. 240.
393
садилась к роялю, начинала играть. Такой театр на дому составлял обязательный элемент обучения. У другой содержательницы пансиона, которая была немка, девочек учили арифметике. И мадам говорила: «Учите сложение и вычитание; без них вы будете плохие жены. Какими вы будете хозяйками, когда не сумеете сосчитать базара?»1
Таким образом, вся эта система обучения оказывалась направленной на замужество — на то самое, о чем когда-то говорил Петр. Но между пансионом и замужеством, между первыми годами в доме и потом жизнью где-то в деревне, в Москве или в Петербурге, проходила еще большая полоса, когда девушку вывозили в свет — на балы, когда она вступала в жизнь. Вот об этом мы поговорим в следующий раз.
Лекция 72
Добрый день!
В конце прошлой лекции я сказал, что важное место в жизни девушки, да и в жизни молодого человека, пушкинской поры занимал бал. Я сказал «пушкинской поры», но можно было бы сказать несколько и шире. Вы помните, что в «Арапе Петра Великого» одна из центральных сцен происходит на ассамблее, в «Войне и мире» решительная сцена свидания князя Андрея Болконского с Наташей — на балу, в «Анне Карениной» та кризисная сцена, когда Вронский, уже почти жених Кити Щербацкой, вдруг охвачен демонической страстью к Анне, происходит тоже на балу. При этом — не просто на балу. Мы говорим «бал» и представляем себе, что это нечто единое. Но напомню вам одну деталь из «Анны Карениной».
Кити ждет решительного слова от Вронского. Она только что отказала Константину Левийу, который ей делал предложение. Кити чувствует, что Вронский в нее влюблен, и ждет, что он произнесет то слово, после которого они будут обручены и он станет формальным женихом. Она ждет этого на балу. Сначала они танцуют котильон, и, как пишет Толстой, за котильоном серьезного разговора не было, шла болтовня, но от котильона Кити ничего серьезного и не ждала, все должно было совершиться во время мазурки. Как вы помните, на мазурку Вронский пригласил Анну. Почему за котильоном ничего не должно было произойти? Почему такое решительное событие могло произойти во время мазурки? Это все станет для нас более ясным, если мы представим себе, что такое бал.
Дворянин той поры, если он жил в столице, был человеком служилым. Если он был офицером, то с утра находился в полку. Младший офицер должен был быть в полку рано, часам к семи. Если он командовал батальоном
1 Карпов В. Н. Воспоминания // Карпов В. Н. Воспоминания. Шипов Ник. История моей жизни. М.; Л., 1933. С. 140—141, 145. 2 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
394
или полком, то он должен был быть в полку по крайней мере к девяти утра. Где-то к двум часам служебная жизнь кончалась, начиналась частная, семейная, для холостяка — время ресторана. Вечером, уже после театра, в десять часов вечера в пушкинскую эпоху, начиналось какое-то совершенно особое время. Это было время бала. Бал не был службой, это был отдых, но вместе с тем отдых особый.
В допетровской России люди встречались в церкви, там видели друг друга, там совершали общее соборное действие, когда чувствовали, что они все вместе составляют некое единство. Потом у них были общие праздники. Это были, как правило, календарные праздники, которые были общими и у крестьян, и у дворян: масленица, Пасха, Троица, все большие церковные праздники. Они сопровождались установленными обрядами и гуляньями: на масленицу — ряженые, на святках — гадание и так далее. Человек петровской эпохи от этого всего отвернулся. Конечно, помещик, особенно мелкий, который жил в деревне, переживал это все вместе с крестьянами. Но столичный житель уже не катался на масленице так, как это делалось в деревне. Традиционные крестьянские праздники он уже не отмечал. Вместе с тем потребность в какой-то общей — сословной в данном случае — жизни ощущалась, и эту потребность удовлетворял бал.
Бал был формой общения, формой жизни, формой встреч, разговоров, свиданий. Кстати, разговоров на балу бывало мало. Позже, когда интеллектуальная жизнь начала предъявлять свои права, бал «потеснился» и были введены другие формы, такие, например, как раут в английском стиле, где люди не танцевали, а разговаривали. Раут — это собрание, где, стоя с чашками английского чая в руках, ведут разговоры: дамы сплетничают, мужчины говорят о политике. Это было такое подражание Европе, Англии в частности. В России раут не привился. Он существовал только в петербургском быту, в Москве раутов не было. А бал составил важнейшую черту дворянской жизни от Петра и, по крайней мере, до крестьянской реформы. Потом он, сохранившись, значительно переменил свой облик.
Как же бал возник? На Руси балов не было, но Петр, побывав, уже не первый раз, за границей, в Париже, и вернувшись оттуда в 1717 году, объявил о почти принудительной организации общественных собраний, которые он назвал ассамблеями. Ассамблеи устраивались петербургскими вельможами по очереди. В указе говорилось, что это «вольно», то есть каждый, кто захочет, должен только прибить к дверям объявление, что он такого-то числа объявляет ассамблею. Но Петр не очень надеялся на добровольность и всегда, когда объявлял что-нибудь добровольное, делал это принудительным. Так он поступил и с цехами, и с купеческим самоуправлением. Все это было добровольное, а на самом деле — принудительное. И не ожидая добровольности, он установил порядок. Первая ассамблея была у царя. Потом Петр составил список, по которому в течение месяца разные вельможи проводили у себя ассамблеи, за исключением постных дней недели — тех дней, когда надо было поститься и праздновать было не принято. Кстати, и позже и в Петербурге, и в Москве во время Великого поста никаких балов не было. Но кроме Великого поста и других малых постов еще были на неделе два постных дня. При Петре в эти дни ассамблей не было.
395
Ассамблея в петровскую эпоху представляла собой зрелище очень пестрое. Туда приглашались люди любого разбора: и царь, и вельможи, и купцы, особенно иностранные купцы, и какой-нибудь английский шкипер. Все это пестрое собрание размещалось в трех-четырех больших комнатах. На это время, как специально было оговорено в указе, слуг, «для тесноты», переводили в другие комнаты. В одной комнате расставлялось угощение, довольно нехитрое: дамам подавали лимонад и кофий, шоколад считался слишком изысканной вещью. Шоколад за всю петровскую эпоху подавали на ассамблее один только раз — у австрийского посла, и это было специально современниками отмечено. Мужчины пили «романею», то есть красное привозное вино, пиво голландское, пиво русское и водку. Обязательным элементом ассамблеи был кубок Большого орла (что отметил и Пушкин в «Арапе Петра Великого») — большой стеклянный сосуд, который провинившийся должен был осушить. Конечно, выпив такую большую порцию водки, человек тут же терял разум и его за руки и за ноги уносили. Танцевали довольно беспорядочно. Оркестр первоначально был очень простой. Петр любил шумную музыку, и оркестр состоял из литавр и одного рожка. Голландский рожок Петр очень любил и сам на нем играл. Позже принц Гольштинский поразил Петербург, привезя фортепиано, которое называлось тогда «пьянофорто», две скрипки, виолу, тогда на ассамблеях появились струнные инструменты, и музыка стала несколько благозвучней. На ассамблее была отдельная комната, где мужчины курили.
Курить в XVIII веке считалось очень неприличным. В обществе, где присутствовали дамы, курили только люди очень распущенные. Курить полагалось в отдельной комнате, из трубок с длинными чубуками. Трубки раскуривали слуги. Наше представление, что ассамблея — место, где тут же и пиво пьют, и дым клубится, неправильно. Курили в отдельной комнате. Из игр дозволялись шашки и шахматы. Петр очень любил и хорошо играл в шахматы. Карт он не любил, и карт в эту пору в России в обращении не было, а если и были, то считались уж очень кабацким занятием. Ассамблеи не надолго пережили Петра, потому что в них был определенный элемент и беспорядка, и насилия, и демократизма — такое сочетание трех странных элементов, характерных для петровской эпохи. Бал в более понятных нам формах устоялся при Анне Иоанновне и при Елизавете.
Балы делились на три группы. Во-первых, бал официальный. Он мог быть или государственным — во дворце, в честь какого-то большого события, или же в частном доме. И тот и другой бал отличался тем, что туда приглашали по списку. Такие списки существовали, но, кроме того, еще составлялись от случая к случаю. В XIX веке тот, кто организовывал бал, приблизительно за восемь дней рассылал билетики. Конечно, этот срок мог и нарушаться. Помните, Онегин в постели, а ему приносят билетики:
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут1.
1 Пушкин А. С. Т. 5. С. 14.
396
Но это уже некоторое фамильярное нарушение, и видимо, для полусемейного бала. Вот, помните, у Фамусовых в доме танцуют, но, как скажет Софья: «Мы в трауре, так балу дать нельзя»1. Это такой танцевальный вечер под фортепиано или с небольшим крепостным оркестром, который расположен на хорах, но не формальный бал.
Официальный, особенно придворный бал предполагает, что за восемь дней присылается билетик, за четыре дня приглашенный наносит визит и благодарит, после бала он тоже через четыре дня должен нанести визит. Но эта процедура очень сокращалась, и можно было, чтоб не терять много времени, просто завезти и оставить у швейцара визитную карточку.
Бал начинался, как я сказал, в десять, и срок постепенно «съезжал». В XVIII веке начинали раньше — в шесть, в восемь, а в пушкинскую эпоху — к десяти. Это было время, когда театр кончался. Правда, было исключение. В начале XIX века уже существовали так называемые детские балы — особое и довольно интересное явление. Их устраивали танцмейстеры, например знаменитый Иогель, о котором, как вы помните, в «Войне и мире» говорится. Он устраивал балы для своих учеников и учениц от шести до тринадцати лет, чтобы они тренировались. Но поскольку девочка в тринадцать лет уже считалась на выданье (в четырнадцать-пятнадцать лет уже бывали и браки), то на эти детские балы, где было очень весело, потому что не было ни ритуала, ни каких-то строгих правил, охотно ездила молодежь. Их посещали находящиеся в отпуске молодые офицеры, учащиеся, в Москве студенческая молодежь из университета. Поэтому детский бал начинался рано — в два часа дня — и к пяти кончался.
В петровской ассамблее, в отличие от бала, хозяину запрещалось встречать гостей. Предполагалось, что ассамблея должна быть непринужденной: кто хочет — заходит. Кроме императрицы Екатерины Алексеевны, хозяин никого не встречал и не провожал до кареты. Петр очень сердился, если встречали его. Бал XIX века строился иначе. При начале бала хозяин с хозяйкой должны стоять у двери и, пока наиболее уважаемые гости проходят, должны каждому сказать какое-то ласковое слово перед началом бала. Когда хозяин с хозяйкой отходят от дверей, считается, что бал начался.
Бал начинался торжественным танцем, который, в нашем представлении, был не совсем танцем. Вот загремел оркестр: в XVIII веке бал открывался менуэтом. Как сказал один современник, революция смела старый мир и заодно и менуэты. Затем бал начинали полонезом, который в России называли «польским».
Несколько слов о менуэте. Менуэт — это медленный танец, вся прелесть которого состоит в грации движений. Позже, когда в моду вошли быстрые танцы, в частности вальс, о котором еще будем говорить, то одна из дам старого времени жаловалась, что пропала основная красота — красота рук. Тут у меня есть такая старая схема менуэта известного композитора XVIII века Гретри с обозначением движений.
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 56.
397
Менуэт начинается: дамы и кавалеры становятся с двух сторон в две шеренги и медленно, грациозно движутся вперед. Затем они поворачиваются лицом друг к другу, мужчины отвешивают поклон, а дамы делают глубокий реверанс. Искусство поклона, реверанса — нам даже не понятно, сколько усилий оно требовало и сколько имело оттенков: как много можно было сказать тем, как делается это движение.
На прошлой лекции мы говорили о Смольном институте и об институтках. Когда они на окончание института получали свои награды, а получали они их (если получали) из рук императрицы, они должны были через каждые три шага сделать реверанс, присесть, и каждый реверанс должен был быть другим. Они должны были выражать разные чувства: радость, почтение, глубочайшую преданность и вместе с тем некоторое чувство собственного достоинства. При этом надо иметь в виду, что от августейшей особы нельзя отходить, повернувшись к ней спиной. Когда Гете был еще режиссером, он в наставлении актерам писал, что к публике никогда нельзя повернуться спиной! Если актеру нужно уйти, он делает сложные маневры, чтобы остаться лицом к публике. Точно так же и к императрице нельзя повернуться спиной. Поэтому сложные менуэтные движения используются в ритуальные моменты жизни.
И вот, глубокий реверанс, затем — так называемый pa de basque. Па — это шаг, а «баск» — это от Басконии в северной Испании, но к стране басков он не имеет никакого отношения. Это такой скользящий шаг, а руки придерживают платье.
Вообще надо отметить, что женщина, особенно в менуэте, должна скользить. Она почти не прикасается к полу, и все искусство, изящество состоит в том, чтобы показать, что у нее никакого нет веса. Она — воздушное создание. Это как раз то, что отсутствует в наших современных исторических фильмах. Когда показывают балы и старые танцы, то наши актрисы (очень милые и талантливые, конечно, но привыкшие к спортивной одежде, к спортивному шагу), которые в быту ходят в брюках, они могут надеть платье XVIII века, но не владеют этим искусством скользящего, не прикасающегося к земле шага, когда нижняя часть тела плывет... Этому учили и солдат, и между тем, как учили дам и солдат, было нечто общее. Великий князь Константин, ужасный изувер, который ввел такую страшную поговорку: «Двух убей, третьего поставь», тренировал солдат, ставя на кивер стакан воды. Солдат марширует своим церемониальным шагом, а воду расплескивать не должен. Это противопоставление верхней и нижней части тела было очень важно: верхняя часть порхает — нижняя плывет (у солдата несколько иначе, конечно).
Так вот — па-де-баск: сначала несколько шагов вперед, а потом совершается обратное движение спиной вперед. Вернувшись в исходное положение, снова поворачиваются друг к другу, при этом протягивают руку, и опять — глубокий реверанс. Затем — несколько менуэтных движений, которые, конечно, варьировались. То, что я сейчас говорю, очень грубо: менуэтов и разных способов танца было много. Кончалось опять взаимным поклоном и реверансом.
Но этот изящный медленный танец был заменен сначала «польским» (полонезом), который представлял собой торжественную проходку. Мужчины
398
берут дам за руки, выстраиваются в длинную цепочку, в затылок друг другу, и под торжественную музыку торжественно проходят в зал. При этом передняя пара останавливается, и в конце они под поднятыми руками еще раз проходят. Здесь у мужчины особенно важна гордая посадка головы (опять-таки, в нашем понятии, для танца не совсем важная вещь). В полонезе мужчина должен проявить гордость, мужественность и одновременно легкость ног. а дамы — изящество.
В пушкинскую эпоху полонез еще держался в торжественных публичных балах, но уже значительно уступал двум быстрым танцам (эпоха была другая) — вальсу и мазурке. Вальс — это танец совсем особый. Это простонародный крестьянский танец (венский, тирольский или немецкий — из этого района). Вальсов было много, отличались они от нашего вальса тем, что танцевались на два счета, были очень быстрыми и воспринимались как плебейские.
Вальс был узаконен при необычном стечении обстоятельств. Когда в Вене после свержения Наполеона собрались все монархи во главе с тремя императорами (австрийским, прусским и российским), то наряду со сложной дипломатией все были заняты бесконечными балами. Сразу же возникли разногласия, сразу же проявилась очень умная и тонкая политика Талейрана, сложная позиция Александра, который еще был окружен ореолом либерала. Помните, как Пушкин писал об этом периоде: «Народов друг, спаситель их свободы!»1 — потому что именно Александр отстоял две конституции (для Франции и для Польши). За границей он был либералом, в России — нет. И вот, пока шли эти хитросплетения, распри, шли и непрерывные балы. Съехались красавицы со всей Европы, и вот тут вальс вошел в моду. Была пущена шутка, которую приписывали Талейрану. «Конгресс танцует и не движется с места».
Мазурка — тоже бурный танец, но вальс и мазурка отличались друг от друга. Вальс был танец массовый, то есть каждый имел пару и с ней танцевал. Он, так сказать, был изолирован от всех, и поэтому вальс был очень удобным временем для интимных разговоров: вместе, близко, в толпе, как будто бы на виду, и совсем изолированно. Поэтому, кстати, вальс считался не только простонародным, но и неприлично чувственным танцем. Старики говорили, что невозможно представить себе, чтоб молодая девушка, полуодетая (потому что в эту пору как раз в моду вошли легкие платья), бросалась в объятия к молодому человеку и он кружил ее. У нее закружится голова, Бог знает что произойдет!
Мазурка, в отличие от вальса, была танцем с фигурами, с сольными номерами. При этом такие танцы, как контрданс, мазурка, котильон, строились так: в первой паре стояли блестящие актеры, распорядители бала, с дочерью хозяина (она должна была быть). Они задавали сложные пируэты, остальные их должны были повторять. Для того чтобы их можно было задать, распорядители специально тренировались и выдумывали комбинации.
У меня здесь несколько схем из книги конца XVIII века. Так выглядит сложная система контрданса, рассчитанная на четыре, иногда на шесть пар. На этой схемочке черненькие — это мужчины, беленькие — дамы. Они пере-
1 Пушкин А. С. Была пора: наш праздник молодой... // Пушкин А. С. Т. 3. С. 375.
399
ходят от фигуры к фигуре (это все входит в один танец), меняются, образуют цепочки. Сначала четыре пары стоят в исходном положении. Потом, по одному, кавалеры от каждой пары отходят в угол, затем подходят к другой даме крест-накрест, образуют по радиусу фигурку, потом — круг. Потом круг распадается на пары, и так далее.
В зависимости от выдумки распорядителя бала, все это может образовывать сложные и трудные фигуры. Зато это очень весело и позволяет включать игру, разнообразные импровизации. Так, например, во время мазурки можно подвести к одному кавалеру двух дам или к одной даме двух кавалеров и загадать, как у Толстого, помните: «Память или забвение», «крапива или роза». Отгадывающий должен выбрать. Если одна дама ему приятна, а другая — нет, угадает ли он ее? Это есть и в «После бала» у Толстого.
Танцевали не непрерывно. Во время танца можно было посадить даму, продолжить болтовню, поднести ей апельсин, потом подхватить ее и продолжать танец. Вот это и называлось «мазурочная болтовня». Мазурочная болтовня — совершенно особенная вещь. Это не серьезный разговор, о политике здесь не говорят, но это и не котильонная болтовня. Мазурочная болтовня все-таки нечто более серьезное, и не случайно Кити именно во время мазурки ждала объяснения.
Бал мог затянуться и кончиться далеко за полночь. Иногда он кончался ужином, но могло быть и без этого. Бал был важной формой общественной жизни и, в определенном смысле, противостоял возникающим новым, более серьезным формам общения. Не случайно, когда в бальной зале появился будущий декабрист, этот серьезный молодой человек не отстегивал шпаги. Если молодой человек собирался танцевать, он должен был шпагу отстегнуть, оставить у швейцара или же (если бал не такой большой) поставить в угол. Если молодой человек, офицер, шпагу не отстегнул, значит, он танцевать не будет. Княгиня в «Горе от ума», как вы помните, жалуется: «Танцовщики ужасно стали редки!»1
О том, что же делали те молодые люди, которые приходили на бал и не отстегивали шпаг, мы потолкуем в следующий раз.
Благодарю за внимание.
Лекция 82
Добрый день!
Сегодня мы поговорим о поколении людей несколько особого свойства, и я бы просил вас для начала внимательно посмотреть на их лица. Вот знакомые для вас лица — Рылеев, Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Якубович, Волконский, Трубецкой. Вот — менее знакомые лица: Завалишин (тут
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 83.
2 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
400
он с бородой, это уже на каторге), Панов. Вадковский, Анненков, Борисов, Тизенгаузен и многие другие. Посмотрите внимательно. Посмотрите и на Бестужевых — братьев Александра и Николая, на Кюхельбекера, вот он — молодой, а вот он — на каторге, вернее, на поселении после тюрьмы. Эти лица имеют что-то общее. Они не похожи на обычные средние лица людей той поры. И понять то, что их так выделяет, мы сможем, если мы подумаем о том, что это были за люди. При этом я не буду говорить о том, что более или менее известно всем вам. О том, что декабристы были революционерами, что у них были политические программы, что они боролись за уничтожение крепостного права, за конституцию в России, участвовали в восстаниях, в заговорах, пошли на виселицу, на каторгу, в крепость, в тюрьму — в этот вот Петровский завод. Это еще не самая плохая тюрьма, но она была выстроена специально для декабристов. А были до этого люди прекрасно обеспеченные, из богатых семей, перед ними открывалась дорога, перед многими открывалась блестящая карьера. И почему-то они ее оставили и избрали этот трудный путь. Но это все более или менее известно.
Я хотел бы поговорить о другом: что это были за люди в человеческом, в обычном смысле. Представьте себе: все мы, как только читаем «Горе от ума» или в театре видим Чацкого, мы сразу чувствуем, что это — человек декабристского плана. А ведь он нам не показан ни на заседании тайного общества, ни среди единомышленников, да и о политике он мало говорит — несколько слов. По сути дела, мы чувствуем, что он ненавидит крепостное право, но он не говорит об этом. И уж тем более он не говорит о политическом деспотизме, потому что Грибоедов хотел эту пьесу ставить на сцене, но и не только поэтому. Мы сразу чувствуем, что это человек какой-то другой. Он и в гостиной у Фамусова ведет себя не так, как другие люди. То, как себя вел декабрист в гостиной, как он разговаривал с дамами, как он беседовал со своими политическими неприятелями, с людьми, которым он не мог доверять, как вообще он жил, — это и будет нас сейчас интересовать.
Это был особый тип людей, но после 1825 года в русской жизни этот тип стерся. Уже через некоторое время он заменился совсем другими людьми. Точно так же, как если в александровскую эпоху в салоне господствовал гвардейский мундир, то в николаевскую эпоху господствовал зеленый чиновничий фрак, да и офицер уже был другой. Не случайно в «Пиковой даме» Германн сделан инженерным офицером, математиком. Потом пошли совсем другие люди, такие, как Белинский, которые были разночинцами, воспитывались на медные гроши, были полны душевного жара, а вести себя в гостиной не умели — им и руки мешали, и ноги мешали, поэтому они всегда стеснялись, а от стеснительности бывали дерзкими. Это — другое поколение.
Мы сейчас вообще уже трудно себе представляем человека декабристского склада. Когда мы читаем и Пушкина, и Грибоедова, и Рылеева, мы очень многого не понимаем, очень многого. Потому что эти произведения обращены, в значительной мере, к единомышленникам, к тем, кто понимает с полуслова. Для того чтобы мы понимали эти произведения, нам надо кое о чем подумать, поговорить. И не только для того, чтобы понимать, но и потому, что это был замечательный тип человека.
401
Мы сейчас говорим об охране памятников, восстанавливаем или сохраняем камни, это очень важно — здания, но культура создает не только здания, картины и книги. Она создает людей. И точно так же, как можно уничтожать, разрушать здания, можно разрушать человеческие типы с их завоеваниями человеческого достоинства, благородства, знаний. Это тоже нуждается в реставрации, в сохранении, в знании, и поэтому нам стоит задуматься над тем, что же это был за человек — человек декабристской эпохи.
Он просуществовал в России относительно недолго, с 1815 до 1825 года, а потом этот тип сохранился в Сибири, потому что каторга, ссылка, тюрьмы — это такой своеобразный холодильник. Когда в 1850-е годы была амнистия и уцелевшие старые декабристы начали возвращаться, то для людей типа Толстого это было целое открытие. Это были совершенно другие люди. Толстой начал писать роман о декабристах. Начинается он с того, что старик и жена его возвращаются из Сибири, пройдя и каторгу, и ссылку, и все. Возвращаются и их взрослый сын, и взрослая дочь. Там есть замечательные слова — то, что поразило Толстого в этом поколении в быту. Толстой заставляет жену сказать своему старому, уже много перенесшему мужу, следующие слова: наш сын, «что он сделает, я могу предвидеть, но ты еще можешь удивить меня». Так она говорит о нем. А вот что Толстой говорит о ней. Совершенно поразительная вещь. Он говорит, что эта женщина, которая перенесла такие тяготы, и была в Сибири (я пересказываю своими словами), о ней никто бы не мог подумать, что она может быть с грязным воротничком (но это мы еще понимаем), она всегда собранна, но далее такая фраза: «нельзя было себе представить... чтобы она спотыкнулась»1. Вот это уж нам совсем непонятно, поскольку мы не связываем владения своим телом с душевным самообладанием. Для этого поколения — это было так. Они были изящны, умели не только переносить неслыханные тяготы, но сохранять при этом высокое человеческое достоинство.
Позже Сибирь поглотила многих мучеников, да и не только Сибирь. Люди следующего поколения — поколение Добролюбова, талантливые разночинцы, дети священников. Эти люди очень рано сгорели, двадцать пять — двадцать восемь лет — вот их возраст. Они были нищими, и очень многие из них спились, как Николай Успенский, который умер под забором, как Решетников. А декабристы в Сибири, в страшных условиях, не спились. Более того, они принесли в Сибирь культуру, воспитали целое поколение, вокруг себя свет зажгли. Не тьма их поглотила, а они победили тьму. Знаете, как сказано: «и свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1, 5). Тьма их не объяла.
Об этих людях стоит поговорить. Но надо иметь в виду, что это были люди, со всеми человеческими недостатками, с человеческими страстями, — страстей у них было много, и далеко не все всегда видели в них положительный пример. Вот, вспомним, что говорит Пушкин о Чацком. Очень рано, в 1825 году, еще до восстания, Пушкин отказывает Чацкому в уме. Он говорит, что Чацкий не умный человек, Чацкий — «добрый малый», то есть простой человек. «Первый признак умного человека — с первого взгляду знать,
1 Толстой Л. Н. Декабристы //Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1979. Т. 3. С. 364.
402
с кем имеешь дело». С кем говорит Чацкий, перед кем он расточает свой сарказм, свой протест, свой гнев? Перед Фамусовым, перед Скалозубом? Непростительно!
Это очень интересно. Пушкину уже в 1825 году человек этого типа кажется говоруном. Он слишком много говорит. Правда, это ярче всего проявляется в раннем этапе декабризма, в эпоху «Союза благоденствия». Конспираторы Северного и Южного обществ уже не ораторствуют на балах, но все-таки декабристы говорят много. Они много говорят между собою, говорят в салонах; в отличие от последующих революционеров, они разговорчивы на следствии. И это не случайно, это их особая черта.
Это люди, для которых слово есть первое дело. Это люди, которые появились в молчащей стране. До этого Россия знала очень просвещенных людей. Но просвещенный человек, даже передовой, вполне либеральный, который знал, что крепостное право — это варварство, который хотел бы жить, как европеец, был твердо убежден: в книге пишут одно, а в жизни — другое. Когда он с пером в руках, он — противник рабства, но когда он в своей жизни организует собственный быт, он знает, что плетью обуха не перешибешь. И у него два стиля жизни: один — высокий, культурный, философский, письменный, европейский (он, как правило, пишет по-французски в этом случае), а другой — когда он разговаривает со своими крепостными. Очень ядовито писал позже Денис Давыдов:
А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло;
А глядишь наш Лафает,
Брут или Фабриций
Мужика под пресс кладет
Вместе с свекловицей1.
Отсюда стремление крепостническую практику заменить изящными словами, как помещик Пеночкин у Тургенева, который не говорит «выпороть», а говорит: «Насчет Федора... распорядиться»2. Так возникало двоемыслие. Это поражало европейских путешественников. Они видели в Петербурге, в Москве подлинных европейцев, и вдруг замечали, что в задней комнате — совсем другая жизнь, совсем другой быт и совершенно иное лицо у этих европейцев. Или же те, которые хотели жить по своим убеждениям, быстро ломаются или уезжают за границу, как сын петровского ближайшего человека граф Головкин уехал, говоря, что не вернется, пока в России есть поговорки: «Без вины виноват» и «Все государево и все Божье». Другие становились чудаками. В Москве было много чудаков, которые вели странный образ жизни (один на лошадь очки надел, другой ездил в серебряной карете), чтобы как-то замазать эту разницу между теорией и жизнью.
1 Давыдов Д. Современная песня //Давыдов Д. Стихотворения. Л., 1984. С. 116.
2 Тургенев И. С. Бурмистр // Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. М., 1979. Т. 3. С. 126.
403
Вернувшись из заграничных походов, молодые люди, которые с детства уже усвоили высокий строй мыслей и высокие жизненные идеалы, с детства хотели быть русскими римлянами (я уже говорил как-то, что Муравьев не танцевал, пока не узнал, что римляне тоже танцевали в детстве), вернувшись, они захотели свои идеи сделать стилем жизни. И первое, что сделалось странным в этих людях, то, что они в быту, в обычной жизни — в салоне, в комнате, разговаривая с дамами, — ведут себя, как римляне. Прежде всего, они говорят все, что думают, и говорят литературно, книжно. Помните, как Фамусов говорит о Чацком: «Что говорит! и говорит, как пишет!»1 Он говорит, как будто выступает в палате общин, а говорит-то он в салоне у Фамусова, в Москве, среди московских отставных бригадиров — самой отсталой, самой заматеревшей части русского общества.
Декабрист — прежде всего проповедник, с этого начинается. Он говорит в обществе. Федор Глинка, один из активных и исключительно благородных людей, бессребреник, практически нищий (а гвардии полковник, весь в орденах, боевой офицер, писатель хороший, из семьи Глинок — это была замечательная семья), для себя прямо записывает на листочке: греметь на балу против Аракчеева, военных поселений, нелепых финансовых реформ. Он идет на бал, как на кафедру.
И действительно, молодые люди поразили в 1816, в 1818 году своих современников. Они являлись на балы не затем, чтобы танцевать. Вообще, веселиться им казалось недостойным: не то время, чтобы веселиться в России, пускай танцуют пустые люди. Они приходят на бал, не отстегивая шпаг: или же в углу говорят об Адаме Смите, или же начинают проповедовать. Княгиня в «Горе от ума» жалуется: «Танцовщики ужасно стали редки»2. Помните такую сцену, уже ироническую: Чацкий в жару проповедует, оглянулся — молодежь усердно вальсирует, старики разбрелись по карточным столам? И игра в карты, и танцы унижают благородного человека.
Уже Пушкину смешно, что Чацкий проповедует. Мы тоже с некоторой улыбкой говорим о том, как Федор Глинка конспектировал, что же он будет проповедовать на балах. Потом мы, меряя следующими этапами революционного движения, говорим, что это была еще детская стадия. Вяземский позже, когда будут судить и приговаривать к виселице за разговоры о том, как поступить с царем после революции (казнить или нет), будет упрекать правительство, потому что все это были лишь слова! Никто же никаких террористических актов не предпринимал. Как можно казнить за слова — bavardage atroce! (кровожадная болтовня!), говорил Вяземский, вот и все.
Это была не просто болтовня. Дело в том, что когда среди молчания заговорили, то эта так называемая болтовня была актом создания общественного мнения. Недаром Чацкий говорит: «Да нынче смех страшит и держит стыд в узде»3. Когда человека, который мог бы и сподличать, «держит стыд в узде», это значит, что проповедь не пропадает даром. Действительно, Федор Глинка проповедует на балу, но тут же, на балу, он разглашает случаи
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 37.
2 Там же. С. 83.
3 Там же. С. 36.
404
крепостнических злоупотреблений. Тут же он организует подписки для выкупа или крепостного поэта, или крепостного скрипача. Он все время занят тем, чтобы как можно больше людей вовлечь в общественную деятельность. И люди опасаются этого слова.
Николаевская эпоха отличалась от декабристской бесстыдством, потому что люди потеряли стыд, потеряли боязнь общественного мнения. Общественного мнения не было. Когда позже Александр II уволил в отставку Клейнмихеля, то он говорил, что вынужден так сделать из-за общественного мнения. Клейнмихель — ужасно подлая фигура — выкормыш Аракчеева, затем пристроился к Бенкендорфу, а затем к самому хлебному делу — к строительству дорог в России, и даже имел отношение к строительству железной дороги Петербург — Москва. Когда он поссорился с известным остряком Меньшиковым и вызвал его на дуэль, то Меньшиков сказал: зачем, граф, стреляться, давайте бросим жребий, кому выпадет смерть, пускай сядет в вагон дороги, которую вы построили, и поедет по дороге из Петербурга в Москву — смерть обеспечена. Клейнмихель был возмущен словами царя: что еще за общественное мнение! Разве у государя своего мнения нет? Зачем общественное мнение — достаточно царского мнения!
Так думали люди николаевской эпохи. И действительно, никогда взяточничество и все виды мародерства не приобретали таких размеров. Белинский говорил, что государство превратилось в огромную корпорацию воров (еще прежде Фонвизин замечал: кто может — грабит, кто не может — ворует). Это бесстыдство явилось следствием задушенности общественного мнения.
А декабристы создавали общественное мнение. Они были насмешливы. Вот Чацкий, он все время смеется, и помните, как старуха Хлестова говорит:
Кто этот весельчак?
Из звания какого?
Какой тут смех?
Над старостью смеяться грех1.
Он издевается. Он видит вокруг себя людей, которые, как скажет Якушкин, отстали на сто лет, и бросает им в лицо свою бескомпромиссную истину.
Отсюда — любопытная вещь: мы считаем, что политический заговорщик должен прятаться, прятать свои политические взгляды, быть конспиратором. Однако вот, например, молодой Сергей Тургенев. Тургеневых — четыре брата, замечательная семья, старший Андрей рано умер, и старшим остался Александр; следующие — декабрист Николай и рано умерший Сергей. Очень талантливый человек, Сергей сошел с ума, когда Николая приговорили к смертной казни. Николая не казнили, потому что он был в Англии, он эмигрировал. Пронесся слух, что Англия его выдала, и Пушкин написал очень горькие стихи о море:
На всех стихиях человек — Тиран, предатель или узник2.
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 88.
2 Пушкин А. С. К Вяземскому («Так море, древний душегубец...») // Пушкин А. С. Т. 2. С. 331.
405
Но Николая Тургенева не выдали, а Сергей сошел с ума и вскоре умер.
Молодой Сергей Тургенев прямо пышет свободолюбием. Именно он впервые подсказал Пушкину идею оды «Вольность», хотя был моложе Пушкина. Сергей Тургенев открыто высказывает свои взгляды. Стоило только Карамзину выразить свои умеренные взгляды, и он уехал в Турцию на свой дипломатический пост, не простившись с Карамзиным. Старший брат, либерал, хороший человек, умеренный, не революционный, уговаривает Сергея быть «потише»: не нужно так много говорить. А заговорщик, декабрист Николай Тургенев возражает: не затем мы усвоили передовые взгляды, чтобы их скрывать. Их надо выставлять! Пусть им будет стыдно. Пусть знают, кто мы!
Декабрист держится вызывающе. Он не прячется, он и прическу особую носит: у него длинные волосы (ну, если он офицер — тогда другое дело). Он ведет себя не так, как должен вести себя заговорщик. И это создает в России особую атмосферу.
Тайные общества до 1821 года, собственно говоря, совсем не тайные. Когда Михаил Федорович Орлов решил жениться, то будущий тесть, генерал Раевский, говорил с ним не о приданом, не о капиталах, а о другом — что если женишься, надо выйти из тайного общества. Но все-таки не спас... Правда, старшая дочь Раевского не пострадала, а младшая, Мария, став женой генерала Волконского, поехала за ним в Сибирь.
Итак, декабрист держится открыто, вызывающе. Это — Чацкий, и не случайно противостоит ему Молчалин, бессловесный:
А впрочем он дойдет до степеней известных,
Ведь нынче любят бессловесных1.
Вы видите фотографию постановки МХАТа. Чацкого играет Василий Качалов (это, видимо, был лучший Чацкий), а Молчалина — Подгорный. В позах вы видите характеры. Чацкий держится непринужденно и насмешливо, Молчалин угодливо изогнут. В их фигурах видны разные темпераменты и разные жизненные установки. Качалов очень хорошо передавал сложное противоречие в личности Чацкого, то есть в личности декабриста: соединение насмешливости, критичности и лиризма, патетического энтузиастического начала. Он был в одном лице и саркастический критик, и утопический мечтатель.
Молчалин же в исполнении Подгорного — чиновник, пока еще маленький, но он «дойдет до степеней известных». Молчалин — фигура, у которой большое будущее и даже имелись некоторые реальные прототипы. Думаю, что Грибоедов имел в виду Сергея Уварова.
Уваров был талантливый человек, очень талантливый и знающий, но сперва без каких-либо карьерных перспектив, хотя имел все, что требуется в александровскую эпоху от бюрократа: «прогрессизм», европеизм, изящество (Александр не любит таких азиатских медведей, реакционеров, — эти не делают карьеры), прекрасный французский язык, вообще знание иностранных языков. Уваров европеец, его можно показать в Европе. Он беспринципен: сегодня он атеист, завтра при дворе мода на благочестие — и он закатывает
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 27.
406
глаза. Правда, все-таки недостаточно энергично — не выдержал, ушел в отставку. Он женится на пожилой и некрасивой девушке, но отец ее — министр просвещения, и он, молодой человек, делается президентом Академии наук! Затем он — возле Карамзина. Потому что Карамзин бескорыстен, благороден, и все, кто около Карамзина, наверное, думают, что и они тоже бескорыстные и благородные! Уваров — друг Жуковского. Он — в литературных кругах, пока это нужно, а потом вдруг сменилась обстановка, и мы его видим в следственном комитете по делам декабристов. Николай Тургенев — его приятель, а он его приговаривает к смертной казни. И Вяземский рассказывал, что видел петербургской белой ночью фантасмагорическое явление: Александр Тургенев (они с Уваровым — старые друзья) идет под руку с Уваровым по Невскому проспекту и с горестным недоумением смотрит ему в лицо. Потом они разошлись.
Позднее Уваров — министр просвещения при Николае, автор формулы «православие, самодержавие, народность». Затем — враг и гонитель Пушкина, распространяет в салонах разговоры о том, что пушкинская «История Пугачева» — вещь возмутительная. Очень может быть, что он вообще причастен к пушкинской дуэли. В общем, благородный по внешности, европеец по манерам, грязный человек. Он сначала — александровский чиновник, потом — николаевский чиновник, а потом, если бы дожил до реформ, наверное, был бы реформатором. Он — чиновник. У него нет убеждений. Это — Молчалин.
У Чацкого есть убеждения, и это тоже новое явление. Но человек с убеждениями не только занимается тем, что пропагандирует свои идеи или дерзко говорит. Он еще и просто живет: читает книжки, любит женщин, женится. И об этом мы немножко поговорим в следующий раз.
Благодарю за внимание.
Лекция 9
Добрый день!
В прошлый раз мы говорили о декабристе как о человеке, и сейчас мы продолжим этот разговор. То, что человек этой эпохи старался в общественной жизни жить как историческое лицо, выбирал себе героя, которому стремился следовать, и думал о том, напишет ли будущий историк о нем строчку или целую страницу, и мерил свою жизнь именно этим, это естественно для людей той поры. Они были люди, которые осознавали свое время как историческое. Все они помнили Наполеона, все они помнили войны. Помнили, что может сделать человек, вчера еще неизвестный, а сегодня управляющий миром. Все они не хотели быть обыкновенными людьми.
1 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
407
Завалишин, один из самых блестящих людей в этом ряду, вспоминая своих соучеников по школе, сказал, что среди них многие не готовились к великому будущему, плохо учились и стали обыкновенными людьми. Хуже он и придумать не мог. Сам он считал себя человеком необыкновенным, хотя, между прочим, жизнь его совершенно не удалась. Но стремление занять место в истории свойственно многим — и Пушкину в том числе. Когда он узнал, что его приятель генерал Ипсиланти, которому под Лейпцигом ядром оторвало руку, возглавил греческое восстание, то он писал в письме: мертвый или победитель, отныне он «принадлежит истории — 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! — завидная участь»1. Все завидно, и даже оторванная рука, потому что это обеспечивает место в истории.
Люди этого поколения переносили ту же психологию и в частную жизнь. Точно так же, как они избирали себе образцы, которым следовали на поле боя и в политических заговорах, они строили и свою личную жизнь, и свою любовь. Любовь декабриста — это очень интересная тема. Один из них, Муравьев (правда, он быстро отошел от движения), пишет в своих «Записках», что несколько раз прочитал с большим вниманием «Новую Элоизу», роман Руссо, и его страсть к NN (то есть к дочери адмирала Маклина) еще более усилилась. Он прочитал роман о том, как Сен-Пре любил Юлию Вольмар (Новую Элоизу у Руссо), и любовь его усилилась.
Пушкин в «Метели» пишет (его герой — Бурмин — только что вернулся из похода 1812 года, тоже человек этого поколения): «„Я вас люблю, — сказал Бурмин, — я вас люблю страстно... Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно..." (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux)»2. Она вспомнила первое письмо из той же «Новой Элоизы».
Это не мешает их чувствам. Это не делает их чувства неискренними. Точно так же, как и пушкинская Татьяна, — помните:
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит
и, себе присвоя.
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя...3
В этом смысле особенно интересно любовное увлечение декабриста Каховского. Того самого Каховского, который потом на Сенатской площади так неудачно стрелял из пистолета и за это окончил жизнь на виселице. Того Каховского, которого Рылеев готовил в «русские Бруты», в цареубийцы. Каховский — человек пламенный, большого душевного благородства, исклю-
1 Пушкин А. С. Письмо В. Л. Давыдову. Первая половина марта 1821 г. // Пушкин А. С. Т. 10. С. 24.
2 Пушкин А. С. Т. 6. С. 115.
3 Там же. Т. 5. С. 59.
408
чительно возбуждаемый, переходящий от одного энтузиастического состояния в другое. Сын мелкого провинциального дворянина, он почти нищий. И вот Каховский встречает девицу, Софи Салтыкову. Салтыков — старого, богатого рода, очень либеральный, просвещенный человек, приятель всех арзамасцев, друг Жуковского. Между молодыми людьми завязывается роман. Софи Салтыкова — чтоб вас не томить, я сразу скажу, что Каховский не женился на ней, она потом вышла замуж, очень скоро, за поэта Дельвига, и не принесла ему счастья, — была женщина темпераментная, капризная... Сейчас, в то время, о котором мы говорим, она еще юная девица, и у нее есть подруга, Семенова-Карелина, которая живет на Урале, поскольку муж у нее геолог и географ. Салтыкова подробно описывает ей в письмах свои любовные увлечения. Первое письмо — еще не любовное. Она описывает, как приехал к ним в поместье Кюхельбекер. Кюхельбекер до этого отправился за границу, там выступил в Париже с очень политически острыми лекциями. Александр I передал, что если он немедленно не вернется в Россию (а Кюхельбекер хотел ехать воевать за свободу греков), то ему это никогда больше не будет разрешено. Он вернулся, но некоторое время скрывался — на Кавказе, там Ермолов пригревал таких, как Кюхельбекер. Там он сдружился с Грибоедовым, а потом появился в столице. Тоже нищий, тоже денег у него нету, поэзия в голове.
Софи Салтыкова пишет своей подруге о Кюхельбекере: «Он парит, как выражается дядя (и я сама стала любить таких людей: я люблю только стихи, проза же мне кажется еще более холодной, чем прежде). У этого бедного молодого человека нет решительно ничего для того, чтобы жить, и он вынужден быть редактором плохонького журнала под названием „Мнемозина"...»1 Кюхельбекер парит. Но особенно ее воображение приковывает Каховский. Вот что она пишет о нем: «Я знаю твой вкус, и уверена поэтому, что ты страшно увлеклась бы Петром К. [Каховским], если бы его увидала. Он говорит, что ему мало вселенной, что ему все тесно, что он был влюблен уже с семи лет. Теперь ты его знаешь Я расхваливала, между прочим, красоту одной мадмуазель Лярской, а он утверждал, что она не может нравиться, потому что у нее души нет (а для него самое главное — душа — он всегда прежде всего ищет душу)». «...Есть люди, лица которых изменяются, когда они испытывают какое-нибудь чувство живое и благородное, и это придает им невыразимое очарование; они не красивы, но в них есть трогательное выражение, которое восхищает. , между тем, м-ль Лярская, кажется, никогда не проявляла восхищения перед красотою: стихи Пушкина, Шиллера, Жуковского не возвышают ее души, — нет, она — без души».
Итак, прежде всего — душа. И в Каховском Софи покоряет, прежде всего, то, что он любит поэзию, и то, что сам он похож на байронического героя. Правда, ее еще привлекает и то, что «он картавит, что придает ему еще больше прелести; сказав :
1 Цит. по: Модзалевский Б. Л. Роман декабриста Каховского // Модзалевский Б. Л. Пушкин и его современники. Избр. труды (1898—1928). СПб., 1999. С. 181.
409
Ты мог бы, пленник, обмануть
Мою неопытную младость, —
он сделал замечание: «Как Пушкин хорошо знает сердце женщины! Обманывай, но не разочаровывай! В этой фразе много р, и от этого он произнес ее восхитительно»1.
Но особенно интересно их объяснение в любви. Они гуляют по парку, рядом идет тетушка, и благонравная девица, конечно, не может говорить с молодым человеком о любви. Порядок принят совершенно другой: молодой человек, если он почувствовал склонность к девушке, должен поговорить с ее родителями, получить их согласие и потом уже может объясняться с девицей. Поэтому они о любви не говорят. Они наперебой читают «Кавказского пленника» и превращают его в сцену объяснения. Свои чувства они выражают пушкинскими словами. Вот как это описывается в письме: «...я видела во сне Пьера и проснулась еще более безумно влюбленною в него. Это было 17 августа, воскресенье — чудесный день. Мы отправились втроем на прогулку... Он говорил мне в тот день множество стихов, я помогала ему, когда он что-либо забывал; произнеся:
Непостижимой чудной силой Я все к тебе привлечена
. Я едва не сделала величайшего неблагоразумия; если бы я не вышла из рассеянности, то я бы сказала то, что думала в тот момент и погибла бы, — вот что это было:
Люблю тебя, Каховский милый,
Душа тобой упоена...
К счастью, я все-таки выговорила «пленник»;
3 Цит. по: Модзалевский Б. Л. Ук. соч. С. 189.
4 Там же. С. 193.
410
высокий строй души. Но, что очень важно, «высокий строй души» — это не просто разученные слова — тогда бы это было лицемерие или же детская игра. Но как пушкинская Татьяна, присвоив себе высокий строй души, построила свою жизнь, так и они строят свою жизнь по образцам литературных героев. Вот пример из мемуаров декабриста Басаргина.
Басаргин — активный член Южного общества, приятель Пестеля, человек очень решительный. У него жена. Восстание еще далеко, до него еще два года (кстати, жена умерла до восстания, и в Сибирь ей ехать не пришлось). Но вот что записывает Басаргин в своих мемуарах: «Помню, что однажды я читал как-то жене моей только что тогда вышедшую поэму Рылеева „Войнаровский" и при этом невольно задумался о своей будущности. „О чем ты думаешь?" — спросила она. „Может быть, и меня ожидает ссылка", — сказал я. „Ну что ж, я также приду утешить тебя, разделить твою участь. Ведь это не может разлучить нас, так об чем же думать?"»1
Почему «Войнаровский»? Потому что поэма Рылеева рассказывает о Войнаровском, племяннике Мазепы, который сослан в Сибирь, а его возлюбленная, казачка, отправляется за ним, находит его в Сибири, разделяет с ним ссылку и умирает. Поэма кончается тем, что герой Рылеева замерзает на ее могиле.
Еще нет ссылки, еще нет ни восстания, ни крепости, ничего этого нет, но уже решены судьбы. Уже решены будущие жизни, уже даны литературные персонажи, которые потом превратятся и в жизненных персонажей.
Когда восстание было разгромлено и началось мучительное следствие, а затем (собственно говоря, ведь суда не было, только следствие) был вынесен приговор и декабристы отправились в Сибирь, для очень многих из окружающих, членов семей встал вопрос: как быть? Были разные решения. Были люди, которые торопились оборвать родственные связи. Так, мать Волконского в то время, когда его жена Мария Николаевна готовилась бросить ребенка, только что родившегося, и ехать за мужем, не пошла на свидание к сыну и отправилась в Москву (как фрейлина двора она должна была присутствовать на коронации).
У декабриста Чернышева был дальний родственник, по сути даже не родственник, а однофамилец — негодяй Чернышев. В будущем — военный министр Николая I, а сейчас — судья декабристов. До этого он был русским шпионом при Наполеоне, много с Наполеоном разговаривал, прекрасно владел французским языком. Вообще, был ловкий человек. Декабрист Чернышев был очень богат, а этот, хоть и в генеральском чине, был беден. И он немедленно решил, как только сошлют декабриста Чернышева, захватить его имение. Когда Чернышева в кандалах вели в следственный комитет, то Чернышев — будущий министр выскочил из-за стола, обнял его и по-французски сказал: «Et vous, cousin, vous aussi coupable!» Значит: «И вы, кузен, вы тоже среди виноватых!» На что Чернышев-декабрист сказал: «Coupable, peut-etre, cousin — jamais». Значит: «Виноват — может быть, но кузен — никогда». Даже Николай I не мог пойти на такую подлость, чтобы передать имущество
1 Басаргин Н. В. Воспоминания, рассказы, статьи. Иркутск. 1988. С. 76.
411
осужденных их родственникам. Но муж сестры Лунина пытался завладеть его имуществом, были и такие родственники...
Были родители, которые просто жалели своих дочерей, собиравшихся отправиться за мужьями на каторгу. Ведь что ж значит отправиться в Сибирь? Правительство пугало (и не только пугало, но и выполнило свою угрозу), что женщины, переехавшие за Урал, потеряют все права и привилегии дворянки. А что означает в России потерять привилегию дворянки? Это даже не гарантирует от физического оскорбления. Ударить могут, а ударить — это ужасно. Главное — что такое Сибирь? Там же только каторжники, преступники живут! Оказалось, что эти преступники гораздо человечнее, чем чиновники. Все декабристки дружно отмечали, что их окружало сочувствие местных жителей, хотя жители были разные.
Вот такая история. В доме, где декабристов встречали очень радушно, жил богатый крестьянин, уже немолодой человек. Как он оказался в Сибири? Оказывается, в молодости убил девушку, которая ему изменила. Он — убийца, и ноздри у него вырваны, как у убийцы, но он добропорядочный, хороший крестьянин, у него большая семья. Другая была встреча. Декабрист Лорер, чтобы кучер не понял разговора (боялся, что кучер шпион, а осужденных в кандалах гонят на тройках), говорит со своим спутником по-немецки. Кучер оборачивается и отвечает по-немецки. Оказывается, он немец, бывший майор, которого Павел сослал за упущение во время парада. Он осел в Сибири, женился, стал крестьянином и уже двадцать лет по-немецки не говорил. Вот такие разные судьбы.
Сибирь — целый мир, и конечно, отпустить туда дочь страшно. И Раевские (генерал Раевский и его сыновья) стараются не пустить туда Марию Николаевну Волконскую, пускаются на разные ухищрения, особенно братья. Ее удерживает новорожденный ребенок, и все-таки она едет. На портрете, который вы видите, у нее на стене висит портрет отца, генерала Раевского. А генерал, умирая, держал в руках ее портрет, и последние слова его были: «Это самая удивительная женщина, которую я видел в своей жизни». Ребенок, рожденный до восстания, умер. (Пушкин написал исключительно прочувствованные стихи на смерть сына Волконской1.) Но в Сибири у Волконских родились другие дети.
Итак, ехать в Сибирь страшно, но все-таки едут. Едут жены, но едут — что уж совсем было трудно — невесты. У Ивашева и у Анненкова были невесты, кстати обе — француженки. Камилла ле-Дантю, бедная девушка, едет за своим женихом Ивашевым. Еще венчанную жену Николай мог отпустить, а невестам ехать не разрешали, но все-таки они своего добились.
И вот в Сибири возникает особый мир — мир женщин, которые селятся около острога. Конечно, жизнь очень нелегкая, потому что это всё женщины, которые привыкли совсем к другой жизни, совсем к другому быту. Правда, среди декабристов были очень богатые люди, и им посылали большие деньги (родители Шереметева, Якушкина, Муравьева), а деньги шли все в общий
1 См. акварель П. Ф. Соколова «М. Н. Волконская с сыном Николаем», 1826. Имеется в виду стихотворение Пушкина «Эпитафия младенцу», 1828 (Пушкин А. С. Т. 3. С. 91).
412
котел. За этот счет оказалось возможным выстроить так называемую дамскую улицу — избы, но все-таки дамская улица около острога. Через некоторое время женатым декабристам разрешили по воскресеньям посещать своих жен.
Сначала было очень трудно, сперва просто виделись через щели в заборе. Потом было распоряжение жен держать в камерах, а камеры были предусмотрены на четырех мужчин — без внешних окон, окно выходило в коридор. Для того чтобы прорубить окно на улицу, причем закрытое решеткой, нужно личное разрешение Николая I. А там еще — двор, уставленный огромными палями, вертикальными бревнами из кедра. Удрать, конечно, невозможно — некуда. Но ходатайство об окне идет через Бенкендорфа, и идет несколько лет: пока письмо доходит до Петербурга, пока проходит через все инстанции... Очень трудно. Но оказывается, что литература — тот высокий полет души — сильнее. И молодые женщины, и девушки, которые выходят замуж уже в Сибири, строят свою жизнь, как литературные героини. Напомню, что Рылеев не только «Войнаровского» написал, еще до восстания он создал думу «Наталья Долгорукая».
Наталья Долгорукая — изумительный человек. Пожалуй, одна из первых женщин-мемуаристок в России. Жизнь ее охватывает первую половину XVIII века. Она — дочь фельдмаршала Шереметева, рюриковича, богача, сподвижника Петра, человека, который так неудачно командовал под Нарвой, а потом очень удачно командовал в других случаях, плавал по Средиземному морю и был мальтийским кавалером. Наталья Шереметева — красавица, самая богатая, самая лучшая невеста в России. А жених ее — Долгорукий — человек взбалмошный. Долгорукие были в фаворе при мальчишке Петре И. Молодой Долгорукий — любимец молодого царя, они вместе целые дни проводят на охоте. И вдруг Петр II умер, у власти — новое правительство, и Долгорукие все сосланы в Сибирь. Наталья Шереметева, теперь уже Долгорукая, отправляется за своим мужем, и там начинается тяжелая жизнь. Еще, как часто бывает в таких случаях, находится мерзавец (какой-то местный ничтожный чиновничек), который начинает требовать от них денег, потом начинает вынуждать Наталью к сожительству. Она его буквально выгоняет, и тогда он пишет в Петербург донос, что Долгорукие устраивают заговор. Их увозят, мужа Натальи мучительно казнят — четвертуют, а она снова отправляется в ссылку. В сорок три года Наталья Долгорукая принимает монашество и умирает, не дожив до шестидесяти лет. После нее остаются поразительные женские мемуары1.
Муж ее совсем не был похож на декабриста. Идей у него не было, он был, конечно, карьерист, но она всю свою женскую душу отдала ему. Ведь ей, при ее родстве, при ее связях, стоило только сказать, что она хочет с ним расстаться, и она опять стала бы придворной дамой. Могла бы вступить и в новый брак, потому что ссыльный считался как бы мертвым, могла снова жить беспечной, прекрасной жизнью. Она же ведет ужасную жизнь. И о ней Рылеев написал думу, поставив рядом с героями русской истории эту герои-
1 См.: Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой дочери г. фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева. СПб., 1992.
413
ческую женщину. Конечно, для Марии Волконской, когда она ехала в Сибирь, так же как и для жены Басаргина, героиня поэмы «Войнаровский» и Наталья Шереметева-Долгорукая — образцы. И так жизнь и литература перемешиваются.
Литература создает высокие, благородные типы, которые воспитывают душу людей. Литературные идеи становятся программой поведения; они не остаются в области фантазий и мечтаний, для этого поколения слова есть дела. Мы видим, как то, что создает политического деятеля, героя, который идет на эшафот, создает и героическую женщину, которая выносит, может быть, гораздо большие тяготы. Декабристки в Сибири заводят детей, а что значит заводить детей? Ведь дети все лишены дворянского звания, лишены даже фамилий. Вместо фамилий они имеют отчества отцов, а фамилии получат только тогда, когда Николай I умрет и на престоле будет Александр II, и то не сразу. Потом им вернут дворянские звания, и из них часто выйдут не такие уж замечательные люди. Но уж таков закон: благородство не всегда передается вместе с семейными традициями. Однако нам важно, как мысли, идеи, слова становятся жизнью и создают высокие человеческие типы.
По сути дела, мы подходим к концу нашего сегодняшнего разговора и всех тех разговоров, которые мы вели уже довольно долгое время. Зачем, собственно говоря, нам нужно все это знать? Во-первых, для того, чтобы понимать книги, которые мы читаем. Это — первая, ближайшая, цель. Если мы не будем читать книги, мы останемся на очень низком культурном и человеческом уровне. Но читать мало, надо понимать, а понимать — это значит не просто понимать отдельные слова, это значит понимать чувства и мысли людей, условия их жизни, их быт.
Во-вторых, декабристы были люди, уважающие себя, а это — ценность, которая всегда необходима. Пушкин позже писал, что дом, домашние божества учат главной науке — чтить самого себя. Потому что тот, кто уважает себя, — свободный человек. Он свободен, и он хочет свободы и для других людей.
Зрелище бедствий народных
Невыносимо, мой друг;
Счастье умов благородных
Видеть довольство вокруг1.
Это уже Некрасов. Таким образом, этические ценности не стареют. Они, по сути дела, не меняются. Поэтому когда мы изучаем прошлое, то понимаем, что там были люди — такие же, как мы, с теми же человеческими страстями. И мы видим, что так же, как накапливаются в истории человечества произведения искусства, собираются картины, поэмы, музыка — это все не уничтожается, не должно уничтожаться, — точно так же накапливается и честность, благородство, уважение к себе. Эти высокие чувства тоже не должны уничтожаться. На этом мы заканчиваем.
Благодарю за внимание!
1 Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. Л., 1982. Т. 4. С. 116.
414
Цикл второй. Взаимоотношения людей и развитие культур (1988 г.)
Лекция 1
Добрый день!
Итак, мы продолжаем лекции, которые начаты были в прошлом году, и то, что я собираюсь предложить вашему вниманию сейчас, будет продолжением нашего прошлогоднего разговора, но вместе с тем в некотором новом повороте. В прошлом году мы говорили о культуре прошлого — в основном XVIII — начала XIX века, — касаясь вещей, предметов, которые тогда были в обиходе, и основных обычаев — того элементарного знания, без которого нельзя понимать ни книги той поры, ни поступки людей и в конечном счете нельзя понимать и историю. Но ни книги, ни история не сводятся к вещам каждодневного обихода и к самым элементарным обычаям. Гораздо сложнее и вместе с тем важнее другая сторона дела: как люди в разные эпохи общаются друг с другом, почему они необходимы друг другу?
Конечно, вопрос этот — очень большой и охватить его целиком даже и надеяться нельзя. Люди общаются и в процессе производства, и в самых разных бытовых, социальных, политических ситуациях. Но мы возьмем более узкую сферу: как люди говорят друг с другом? Как люди узнают друг друга? Как они общаются в быту и почему они в быту друг другу необходимы? Какие у них есть для этого обычаи? Это особенно важно для понимания прошлого, потому что меняется психология людей. Люди каждой эпохи в чем-то главном похожи на нас, а в чем-то — не похожи, у них есть какие-то общие человеческие психологические черты, а есть и свои, специфические, и нам это важно помнить не только для того, чтобы понимать старые книги, но и для того, чтобы строить нашу нынешнюю жизнь.
Вот один пример. Важной стороной человеческого общения является то, как люди друг к другу обращаются: какие языковые ритуальные формы они употребляют. В нашей каждодневной жизни мы ощущаем утрату этих формул, мы не знаем, как друг к другу обращаться. Незнакомые люди встречаются в автобусе: как обратиться к другому человеку? «Гражданин» — так об-
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1999. № 15. С. 51—56.
415
ращаются очень официальные лица, так милиция обращается; «товарищ» — так обратиться к чужому человеку тоже нельзя. То же самое, насколько я себе представляю, и в эстонском языке: «kodanik»1 сказать — как-то не принято, «seltsimees»2 — тоже, «härra»3 — нужно, наверное, фамилию знать.
Обращение утрачено. Не могу не сказать, что приходится слышать такое уродливое, страшное обращение, как, скажем, «женщина» или «мужчина». Это чудовищно, это свидетельствует о разрушении социального ритуала. Ведь обращение «мужчина» к незнакомому — это из обихода женщин самой позорной профессии, порядочные женщины так никогда не говорили. Между тем это сейчас слышишь везде, и это только один из примеров.
Социальные отношения на таком самом простом уровне — вопрос большой культуры, культурного созидания, и очень важно в этом смысле обращаться и к прошлому, особенно когда время такое динамическое, все меняется и мы часто оказываемся без элементарных средств понять друг друга. Насколько важно друг друга понять, не стоит и говорить.
Итак, мы будем говорить о формах общения, и поэтому, прежде всего, мне хочется вспомнить, как это делалось в XVIII—XIX веках. Обращение и в России, и в Западной Европе в эту пору имело твердо установленные формы. Оно не совпадало в разных странах, но человек, обращаясь к другому человеку, никогда не затруднялся тем, как его назвать и как к нему обратиться. Отчасти это было связано с твердыми социальными установлениями, с тем, что сложилось веками и облегчало людям внешние формы общения. Отчасти это было связано с определенной ясностью идеалов.
Прежде всего, о традиционных вещах. После того, как в России после Петра I установилась система Табели о рангах, утвердилась и система обращений людей друг к другу. Конечно, по-разному обращались люди разных сословий. Обращение к крестьянам, как правило, не включало отчества. Если отчество называлось, то была другая грамматическая форма, скажем — Иван Филиппов, а не Филиппович. Вот этот суффикс -ич уже означал некрестьянина. Известно, что когда Петр начал купцов записывать с суффиксом -ич, это воспринималось как большая социальная честь, и купцы за это готовы были идти на финансовые жертвы, принимать участие в разных реформированных учреждениях, куда они из-за осторожности не очень охочи были идти.
Но поговорим сначала о дворянстве. Дворянство русское, как мы говорили в прошлом году, было служилым. По указу о вольности дворянской дворянин мог не служить, но это было связано с очень большими жизненными неудобствами. Человек, который не служил никогда и, следовательно, не имел чина, должен был, например, на почтовой станции получать лошадей в последнюю очередь. Если он покупал что-нибудь, продавал, оформлял официальную бумагу — писаться «недоросль», хотя ему могло быть семьдесят лет. А так бы он писался «отставной гвардии поручик», или «отставной штабс-капитан», или «действительный статский советник». Практически дворянин всегда имел чин. В зависимости от того, каков чин, таково было
1 Kodanik (эст.) — гражданин.
2 Seltsimees (эст.) — товарищ.
3 Härra (эст.) — господин.
416
и обращение. Причем были отличия между обращением бытовым и обращением в официальной бумаге.
Сошлюсь на пример. В середине прошлого века вышла такая забавная книжечка. Автор был — граф Тонский, и брошюрка называлась «Как сделаться джентльменом»1. Там были перечислены официальные обращения. Скажем, на конверте и в письме, которое адресовалось императору, надо было писать: «Его Императорскому Величеству Государю Императору». Бумагу надо было начинать со слов «Августейший монарх» или «Ваше Императорское Величество», а к великим князьям, соответственно, — «Высочество». Дальше шло по чинам: первый, второй — «Ваше Высокопревосходительство», третий, четвертый — «Превосходительство».
Напомню вам, что в «Ревизоре» Гоголя Хлестаков, когда расхвастался, говорил (у нас зрители часто не понимают смысла этого эпизода): «Мне даже на пакетах пишут: „ваше превосходительство"2». Все дело в том, что Хлестаков — чиновник самого последнего четырнадцатого класса, коллежский регистратор — «елистратишка», как его называет слуга Осип. Положено его называть «ваше благородие», а он сразу хватил третий-четвертый класс — «ваше превосходительство».
Должен сказать, что в этом обращении, кроме уважения к чину, имелось отчасти уважение и к знанию. Например, ректора университета, какого бы чина он ни был, называли «ваше превосходительство». Это было исключение. Оно делалось для ректора, для начальников каких-то особых служб (скажем, для прокурора) или же для кавалеров высшего ордена — Андрея Первозванного. Какой бы чин ни имел кавалер Андрея Первозванного, он был «ваше превосходительство». Потом шло по понижающей. В пятом классе военных чинов не было. В XVIII веке был бригадир, Екатерина его упразднила, но был гражданский чин — «статский советник». Это было «ваше высокородие». И так далее: до восьмого класса — «ваше высокоблагородие», а затем уже просто «ваше благородие». «Ваше благородие», по сути дела, говорилось при обращении к каждому дворянину, это была уже форма вежливости.
Кроме обращения по чинам — обращения по знатности: к графу или князю — «ваше сиятельство». А еще была такая разновидность титула. В конце войны 1812 года Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, который стал князем Кутузовым-Смоленским, получил особый титул «светлости»: «светлейший князь». И тогда его стали называть «ваша светлость».
Но интересно, что были особые обращения и к лицам духовного звания. Например, для митрополита и архиепископа — «ваше высокопреосвященство», для епископа, архимандрита — «преосвященство», для протоиерея — «высокопреподобие», а для священника — просто «ваше преподобие».
Эти формы имели параллели и в европейском быту — в разных странах по-разному. Обращения по титулам были приняты и во Франции, но Французская революция их отменила, а в остальной Европе так оно и продолжалось.
1 Тонский Б. Н. Как сделаться джентльменом: С приложением дуэльного кодекса СПб., [1912]. 2-е изд.
2 Гоголь Н. В. Т. 4. С. 50.
417
Это создает, между прочим, некоторые особенности. Приведу один пример. В одной интересной статье венгерский лингвист Ференц Папп (он работает в Дебрецене и в Будапеште) написал о том, как переводить кинофильмы. Он с основанием пишет, что переводить бытовую речь — просто, это не составляет трудности, а переводить обычаи бывает очень трудно, потому что адекватное восприятие обычая — в частности, того, как люди друг к другу обращаются, — требует знаний. И он приводит пример демонстрации в Дебрецене советского фильма «Анна Каренина». Перед демонстрацией фильма были проведены зрительские конференции, а роман «Анна Каренина» входил в школьную программу, то есть зрители, в общем, были подготовлены. И вот кадр (Анна — уже любовница Вронского): приезжает ее муж, Алексей Каренин, и спрашивает швейцара, где Анна. Швейцар отвечает: «Занимается с Сергеем Алексеевичем». Речь идет о сыне Анны, мальчике Сереже. В зале возникает хохот, поскольку зритель не обязан помнить и не помнит, как зовут Вронского, как зовут мужа Анны, как зовут ее сына, тем более что имена в венгерском ритуале играют несколько иную роль (не случайно они ставятся не перед фамилией, а после нее). Публика, зная русские формы обращения, зная, что имя-отчество представляет собой уважительную форму, предполагает, что о ребенке такого сказать нельзя. Возникает адюльтерная ситуация: Анна развлекается с Вронским, а тут приехал муж. Публика воспринимает ситуацию как двусмысленную только потому, что неадекватно переведены формы обращения.
Но самое интересное дальше. Сам Ференц Папп, блестящий лингвист и человек семиотического склада мышления, очень хорошо знающий обычаи и культуры разных народов, вообще интересный человек, предлагает свой перевод: «Анна занимается с его сиятельством, молодым барином». В венгерском быту это, наверное, было бы нормально, поскольку «его сиятельство» (княжеский титул) в Венгрии, как, скажем, и в Грузии, по сути дела, форма вежливости и не обязательно быть князем, чтобы вас называли «ваше сиятельство», достаточно быть дворянином.
Между тем как в России титулов придерживались очень строго, и очень важно, что Каренин — не титулованный дворянин. Вот Анна в девичестве, конечно, была княжна (ее брат Стива Облонский — князь), и Щербацкие, семья Кити, — это все московская титулованная знать. Каренин — петербургский чиновник, который выбился из мелких людей. Прототип его — Победоносцев, а он вообще был разночинец. И фигура у Каренина, как вы помните, не аристократическая: длинная спина, большие уши — такая демократическая фигура (что очень важно для Толстого). Назвать его сына «вашим сиятельством» по-русски нельзя.
Таким образом, мы оказываемся в центре очень интересного мира. Даже простое употребление местоимений значимо. Совершенно очевидно, что в разных языках и в разных обществах «вы» и «ты» означают совершенно разные вещи. Когда Вронский и Анна уже любят друг друга, но еще не близки физически, их любовь еще не получила окончательного выражения в словах, она только созревает, — оказывается, что им невозможно говорить по-русски, потому что русское «вы» — слишком далекое, слишком холодное, а «ты» — слишком опасное, слишком близкое. Они говорят по-французски,
418
где vous — нейтральное, оно не означает отдаленности (потому что можно иногда и в молитве к Богу на «вы» обратиться) и вместе с тем оно не холодное, а tu в эпоху Толстого было уж очень интимное местоимение. Сейчас, между прочим, иначе.
Я упомянул, что Французская революция отменила титулатуру, и действительно, в парижском быту в эпоху революции изменение в употреблении местоимений отражало совершенно иное представление об идеале общества. Идеалом стал Древний Рим. Каждый республиканец хотел быть римлянином. Французские республиканцы меняли имена, они становились Гракхи, Катоны, Бруты и переходили на «ты», поскольку в латинском языке в эпоху Древнего Рима это была единственная форма обращения. Вот такой эпизод: когда один из членов Национального собрания обратился к Мирабо на «ты», то Марат запротестовал с очень интересной мотивировкой. Мирабо — не республиканец, он не настоящий римлянин, он только притворяется. На самом деле он маркиз, он любит богатую жизнь, он не настолько хороший гражданин, чтобы его называть на «ты», его надо называть на «вы».
До революции во Франции была создана культура утонченной вежливости. Самым вежливым человеком Франции считался король. Это была его привилегия. Людовик XIV ни с одной дамой, будь она судомойкой или коровницей в Версале, не разговаривал, не сняв шляпу. Вежливость короля — это и есть вершина его величия. Но утонченная вежливость французской аристократии, которая не отменяла грубости нравов и очень сложно с ней сочеталась, была отброшена ради искренности, потому что еще до революции Руссо писал, что вежливость нужна для того, чтобы хорошо лгать, а откровенность не требует изысканных форм.
Таким образом, в начале XIX века скрестились разные формы обращения. Но не только во Франции. Все мы читали фонвизинского «Недоросля» и помним, как Стародум говорил о том, что в эпоху Петра никто не говорил друг другу «вы»: потому что один человек не считался за многих, то есть люди не были эгоистами, тогда все друг другу говорили «ты». Идеал простоты и грубоватой искренности, с одной стороны, с другой — идеал вежливости и утонченности, — оба они присутствуют и как бы сосуществуют. Но официальных форм вежливости, которые были положены по Табели о рангах, было недостаточно.
Я позволю себе зачитать один любопытный отрывочек из мемуаров лексиколога Макарова, который вспоминал о своем детстве — самое начало XIX века. Он жил в небольшом городке Солигаличе. Там, как вспоминает Макаров, богатейший дворянин, помещик, которого называли «солигалический император», встречал своих гостей по строго разработанному ритуалу. Позволю себе прочесть: «У него было три формы обращения с разными лицами. Дворянам, владеющим не менее 200 душ и более, — он протягивал свою руку и говорил сладчайшим голосом: „Как вы поживаете, почтеннейший Мартемьян Прокофьевич?" Дворянам с 80 до 200 душ он делал только легкий поклон и говорил голосом сладким, но не сладчайшим: „Здоровы ли вы, мой почтеннейший Иван Иванович?"».
Обратите внимание на одну деталь: разница, кажется, очень небольшая. Дворянам богатым и действительно равным ему он говорил «почтеннейший»,
419
а тем, которые ниже, он говорил «мой почтеннейший». Мы бы сейчас не обратили внимания на эту разницу, а между тем она была важна. Итак, там, где был «сладчайший» голос, там было «почтеннейший», там где был просто «сладкий», там был «почтеннейший мой».
«Всем остальным, имевшим менее 80 душ, он только кивал головою и говорил просто голосом приятным: „Здравствуйте, мой любезнейший..."» — между прочим, без имени-отчества. Вот «любезнейший» без имени и отчества — это уже почти обидно. Так обращались к слугам: «Послушай, любезнейший».
«Но при всех трех родах здорованья ласковая улыбка не сходила с его уст»1. Это тоже существенно. Помните, в «Пиковой даме» Чекалинский ведет большую игру в игорной компании? Чекалинский — фигура несколько сомнительная, он аристократ и, видимо, немножко шулер. Игра идет не на жизнь, а на смерть — огромные суммы, тем не менее Чекалинский (Пушкин это подчеркивает) говорит каждый раз ласковым голосом. Это была манера обращения, которой учили и которая тоже была важна.
Можно согласиться с Руссо в том, что здесь было много лицемерия. Но вместе с тем это была и форма, облегчающая общение людей. Люди других сословий тоже знали, как друг друга надо называть, хорошо владели оттенками. Очень важно владеть оттенками для того, чтобы правильно понимать собеседника. Ведь как получалось, когда сталкивались люди очень разных социальных пластов, которые не владели этой условностью: они не чувствовали, где ласка, где обида, и некоторые люди с повышенной гордостью обижались там, где их не хотели обидеть, другие не обижались, когда их презрительно третировали. Владение формами ритуального обращения — как бы смазка, по которой едет механизм, и она в значительной мере облегчает общение.
Мы уже вспоминали Французскую революцию и древних римлян. Интересно, что, когда создаются те или иные нормы общения, они всегда ориентируются на какой-то исторический пример. Так, например, когда в эпоху итальянского Возрождения (в эпоху Ренессанса) возникала новая культурная среда, ренессансная интеллигенция и потребовались новые формы обращения, то были вызваны тени античных философов. Возник идеал, который мы видим на знаменитой рафаэлевской фреске «Афинская школа», — идеал общения философов, мудрецов. Ритуальные формы обращения в разговоре и в письме заимствовались у Цицерона, у римских философов, у Сенеки. И точно так же, как люди эпохи революции воображали себя древними римлянами, люди эпохи Ренессанса воображали себя греческими философами.
Между прочим, в годы нашей революции 1917 года ритуал обращения Французской революции очень сильно влиял на быт. Я еще помню поколение людей, которые разговаривали друг с другом только на «ты» и так же, как в годы революции, культивировали грубую простоту обращения и нарочитую искренность. Как всякое обращение, это означало очерчивание некоего
1 Макаров Н. Мои семидесятилетние воспоминания... СПб., 1881. Ч. 1. С. 23—24.
420
круга. Недавно в одной из статей академик Д. С. Лихачев рассказал, что, когда он слушал в 1920-е годы лекции в университете, все профессора делились на две группы: одни обращались к студентам «товарищи», а другие — «коллеги». И сразу было ясно, какие профессора принадлежат к какой группе. Но и студенты делились: одни входили в группу «товарищей», другие входили в группу «коллег».
Обращение всегда каким-то образом характеризует того, кому говорят, по крайней мере показывает мое представление о нем. Всегда есть некоторое коллективное «мы», которое очерчивается формами обращения. Между прочим, если общие формы обращения у нас сейчас утрачены, то в маленьких коллективах, границы которых очерчиваются языком (студенческий сленг, молодежный язык), они сохранились.
Таким образом, обращение ведет нас к другому вопросу — к диалогу. Диалог — форма языковой взаимности, и это очень важно. Ведь по сути дела мы можем так поставить вопрос: зачем мы говорим? Легко можно сказать, что мы говорим, потому что нам нужно что-то узнать, мы сообщаем какую-то информацию (в узком смысле). Но ведь если взвесить то, о чем мы говорим, записать и перечитать, то обнаружится, что слов гораздо больше, чем информации. Мы говорим очень много, мы фактически значительную часть своей жизни говорим, а конкретных сведений сообщаем мало.
Когда-то, еще в начале 1960-х годов, венгерский ученый И. Фодь измерил избыточность разных разновидностей речи. Избыточность — это величина, которая показывает, сколько лишнего используется. Другое дело, что лишнее — не есть ненужное. Язык обладает каким-то количеством необходимого лишнего. Но лишнего может сделаться очень много, и тогда речь становится малоинформативной. Оказалось, что наименее информативны и наиболее избыточны газетная передовица (это понятно: бюрократический текст, большие блоки, очень много лишних слов) и разговор барышень, записанный на улицах Будапешта на магнитофонную ленту.
Избыточность измеряется очень просто. Говорится слово, и смотрим, можем ли мы угадать следующее слово. Я скажу «передовики», и вы все знаете, что дальше будет «производства». Значит, слово «производство» уже никакой информации не несет. Когда один человек спрашивает другого: «Ну, как ты живешь?» — очевидно, что ответ абсолютно неинформативен. Знаете, кто такой «зануда»? Это тот, кто на вопрос «как живешь?» отвечает, как он живет.
И все-таки — зачем же мы говорим? Мы устанавливаем сферу общения, и нам не только важно получить какую-то информацию от другого человека, но важно вступить в контакт, и говорение есть в значительной мере форма контакта. Эти разные формы контакта и будут предметом нашего разговора (не только говорение). Люди контактируют между собой непосредственно, о чем я сейчас говорил, и опосредованно: через книгу, через журнал, через газету, через радио, через телевидение. Это сложные формы контакта, здесь диалог будет скрытым.
Был такой фильм, который снимал Трюффо по роману Бредбери «451° по Фаренгейту». Там изображено тоталитарное общество будущего: огромные телевизионные экраны говорят со слушателем, им слушатель задает вопросы,
421
с ними общается, потому что все люди разрозненны, никакого общения уже нет. На самом деле это фикция общения, потому что вопросы сведены к такой примитивности, что любой «вопрос» уже есть ответ.
На степени крайней примитивизации человека общение делается легким, но бесполезным. Между тем общение бывает очень трудным и вместе с тем очень полезным. Очень важно для человека опосредованное общение с культурным прошлым, не только с людьми. И тут нам придется коснуться вопроса путешествий. В зависимости от того, живут ли люди на месте или движутся, у них разный культурный опыт, у них разные представления. Путешествовать бывает иногда легко, иногда трудно — трудно технически, поскольку существуют запреты. Вот, скажем, император Павел запретил выезды за границу. Это тоже войдет в предмет нашего рассмотрения. Эта обширная область, которая связана с нашим прошлогодним разговором, продолжает его, и будет нас занимать в этом году.
Благодарю за внимание. До свидания.
Лекция 21
Добрый день!
В прошлый раз мы в нашей вводной лекции к новому курсу говорили о том, что общение, составляющее важную черту человеческого общежития, человеческой жизни и социальной психологии, принимает самые разные формы: и непосредственное общение между людьми, и чтение каких-то стоящих между людьми текстов (книг). В частности, я упоминал и о путешествиях.
При чем здесь путешествия? Дело в том, что, когда люди перемещаются в пространстве и особенно когда они сталкиваются с другой культурой, с другими людьми, сразу расширяется круг знакомств, сразу усложняется сама форма общения. Одно дело поддерживать контакты с близкими — с людьми одинакового опыта, одинаковой культуры, языка, общей национальности. Другое дело — в путешествии, которое ставит человека перед иной землей, иными традициями, иными обычаями. Естественно, здесь необходимость контакта становится более ощутимой, а сам контакт делается более трудным.
Есть много разных интересных документов, которые свидетельствуют о том, как сложно и вместе с тем любопытно оборачиваются столкновения людей во время путешествий. Не случайно, между прочим, в XVIII веке полагали, что для образования, для того, чтобы из мальчика получился взрослый человек, ему обязательно не только пройти какое-то обучение, но обязательно путешествовать.
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Текст впервые опубликован: Таллинн. 2000. № 16. С. 26—32.
422
Путешествие как элемент образования отмечено было еще в античную эпоху и потом стало обязательным признаком культуры и в средние века. Путешествия бывают разные: путешествия деловые, паломничества к святым местам, военные походы, а в новое же время это, в значительной мере, путешествия по университетам, по местам культуры, знакомство с другими языками. Это важная сторона контактов.
Среди разных книг на эту тему, которые можно было бы указать, есть очень любопытный документ — путешествие японского моряка1, который совершенно случайно после кораблекрушения (его спасли русские рыбаки в Охотском море) оказался в Петербурге. Он оставил подробный дневник о Петербурге эпохи Екатерины II, — он был принят очень высокими лицами и видел саму императрицу. Очень любопытный дневник, который, между прочим, до середины XX века в Японии был засекречен и считался государственной тайной.
Дневник — особый. Когда моряк вернулся, он был подвергнут допросу, поскольку путешествия из Японии тогда были запрещены, и должен был написать подробный отчет. Там масса интересных сведений, которые никогда не придет в голову фиксировать европейцу. Например, сколько у русских спиц в колесе или же что стоит какая-нибудь вещь, какое расстояние между фонарями в Петербурге, — вплоть до того, сколько стоит женщина в публичном доме, и это он записал. Это очень интересно, потому что многое из того, что ему казалось удивительным (и поэтому он фиксировал), европейцу показалось бы настолько обыденным, что он бы не записал.
XVIII век был веком передвижения. Средние века знали сообщения, но сообщения не были регулярными, и это лучше всего отражается в состоянии дорог. Рим оставил дороги, мощенные каменными плитами. Римские дороги, по сути дела, пересекают южную Европу до сих пор, а на территории Советского Союза их можно увидеть в Армении — ту самую римскую дорогу, по которой шли римские легионы и где их военные орудия и транспортные средства оставили колеи (до сих пор видны втертые полосы). Средние века не дали таких дорог: дороги зарастали, превращаясь практически в тропинки. Европа была покрыта, с нашей точки зрения, тропинками. Только в эпоху Возрождения началось строительство дорог, может быть чуть-чуть раньше на юге: уже с XII века. Особенно много сделали для этого испанские мавры и рабы. Потом в Европе начали строить первые тоннели, и постепенно Европа стала покрываться дорогами.
Большую роль сыграло то, что на рубеже средневековья были изобретены доменные печи, резко подешевело железо. В раннем средневековье железо считалось драгоценным металлом, а железный гвоздь был большой роскошью. Гвозди делали из крепкого дерева, замки тоже старались делать деревянные. Но на рубеже средних веков железо вдруг подешевело, и появились железные обода на колесах, изменилась система крепления колеса к оси, появились (несколько позже) рессоры, сначала ременные, потом стальные. К XVI—XVII векам в Европе уже были удобные экипажи и относительно удобные дороги.
1 Кацурагава X. Краткие вести о скитаниях в северных водах («Хокуса Монярку»), М., 1978.
423
В России было несколько иначе — дорог было мало, практически их не было, поэтому передвижение по дорогам шло по сезонам. В зимний сезон, когда устанавливался санный путь, по всем дорогам начинали двигаться обозы с провизией. В Москву, в Петербург везли замороженных гусей, замороженных осетров с Волги, с юга (с Дона, с Украины) — сало. Пока был санный путь, люди торопились навестить друг друга. Если предстояло везти невесту «в Москву, на ярмарку невест», на зимние балы, то тоже надо было дождаться становления санного пути и быстро ехать. Второй сезон — лето, когда дороги высыхали. Осенью и весной дороги были практически непроходимы.
Правительство, которое было заинтересовано в регулярности коммуникации (не случайно Николай I однажды обронил: «Пространство — это проклятие России»), старалось устроить хотя бы основные, почтовые дороги. Но это приводило к довольно плохим результатам: дороги делали в виде углубления, как бы по профилю корыта, и они заполнялись жидкой грязью. Дороги были проклятием для местных крестьян. Несмотря ни на барщину, ни на оброк, ни на урожай, ни на пахоту, крестьян сгоняли на дороги. За это им или не платили, или платили очень мало, смертность была большая на этих работах. Самые разные правительства, даже такой мягкосердечный человек, как Александр I, с тупой жестокостью заставляли их делать эти канавы, наполненные жидкой грязью. Только в начале XIX века начали делать регулярные шоссейные дороги по методу инженера Макадама (они так и назывались «макадамовские») — это были дороги, покрытые битым щебнем. Это было не меньшим открытием, чем через некоторое время — железные дороги.
В начале 1820-х годов два вельможи, М. С. Воронцов и А. С. Меньшиков, организовали дилижансное сообщение между Петербургом и Москвой (это было не для денег, а как знак европеизма). Дилижанс — карета на восемь или на двенадцать мест. Можно было купить билет и по новой шоссейной дороге относительно быстро проехать из Петербурга в Москву.
Постепенно все-таки техническое состояние дорог улучшалось, улучшалась и безопасность на дорогах. Еще в XVIII веке в дорожной карете обязательно было два места для пистолетов (с двух сторон такие карманчики), и редкий путешественник отправлялся в дорогу без пистолетов и без сабли (и в России, и в Европе). Были специальные дорожные пистолеты с расширяющимся дулом. Их забивали картечью, чтобы прямо из окна кареты во все стороны полетело, потому что разбойники обычно нападают толпой, — вот сразу в толпу и выстрелить. К концу XVIII века опасности на дорогах уменьшились, за исключением некоторых лесистых районов России (Брянский и Муромский районы были опасными); в Италии много было разбойников, особенно в Калабрии, в Абруцци, в горных районах (конечно, не в Ломбардии). На юге Франции «шалили» — в Швейцарии всегда было тихо; в Богемии бывали разбойники. Но в конце XVIII века на дорогах были и другие препятствия.
По дорогам Европы шла война, Европа вся была в огне. Но это не останавливало движения путешественников. В то время военные действия не так сильно распространялись на мирное население, случалось, что какие-нибудь
424
солдаты и ограбят, но за это их наказывали во всех армиях, мародерство нигде не поощрялось.
Были еще препятствия политические и культурные. Например, в течение долгого времени сообщение России с Западной Европой ограничивалось по религиозным соображениям. Впервые начал поощрять поездки молодых людей на Запад Борис Годунов: он послал нескольких, никто из них не вернулся, и судьба их неизвестна. Но прошло не очень много времени, и уже в XVII веке сообщения России и Запада были довольно регулярными, в XVIII веке они стали обычным делом. При Петре они даже не всегда были добровольными: Петр понуждал молодых людей ездить в Европу; и об этом мы немножко поговорим.
Такая легкость людей XVIII века в отношении к передвижению породила другую крайность. В XVIII веке появился особый вид человека — авантюрист, который, как Казанова или Сен-Жермен, переезжал из столицы в столицу. Может быть, об этих людях мы тоже скажем несколько слов — это характерная черта XVIII века.
Но начать я бы хотел с другого. Вот мы всё говорим о людях, принадлежавших к относительно высокому общественному кругу. А как народ? Простые люди — в России крестьяне, даже крепостные, и в Европе люди из простого народа — были ли они так приклеены к одному месту, как нам может казаться? Видимо, это не так. Уже в начале XVIII века торговые связи, в том числе связи русских и прибалтийских купцов, уводили их и в Швецию, и в Германию. Но еще интереснее другое.
Я хотел бы привести несколько примеров того, как передвижение сводит людей разных социальных категорий. Одним из важных эпизодов восстания декабристов явилось восстание Черниговского полка. Черниговский полк, расположенный в городе Василькове, недалеко от Киева, был втянут в декабристское движение. В Василькове находилась управа Южного общества, возглавляемая Сергеем Муравьевым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым, в дальнейшем оба были повешены. Когда в Петербурге произошло неудачное восстание и Южное общество тоже было уже фактически раскрыто, Черниговский полк, пожалуй единственный, организованно выступил. Пришел приказ, и Сергея Муравьева-Апостола арестовали, но солдатам удалось его освободить, полк поднялся и совершил марш, но в конечном счете погиб. Ему были перекрыты все дороги, он вынужден был наткнуться на артиллерию генерала Гейсмара, попробовал прорваться, артиллерия открыла картечный огонь, и полк был рассеян.
Меня в этом эпизоде интересует вот что. Когда мы просматриваем список солдат Черниговского полка (он опубликован в 1929 году в шестом томе «Восстания декабристов»), то среди тех солдат, которые не убежали, а остались (солдаты легко могли уйти от восставших, не принимать участия в их походе), находим около десяти эстонских имен. Фамилий нет, вместо фамилий — имя отца. Например: Рейн Мати, Юрий Яан, Март Яан, Антс Яан, Яан Индрек, Фриц Индрек — очевидные эстонские имена.
Можно себе представить, каково же было у этих солдат прошлое. Это рекруты из Эстонии. Черниговский полк принимал участие в антинаполеоновской войне. Среди тех, кто участвовал в восстании, многие награждены
425
солдатским военным крестом, который назывался «знак военного ордена» или же «солдатский Георгий». Это был особый крест, учрежденный незадолго до войны 1812 года и дававшийся только солдатам. Вполне можно представить, что эти солдаты, или хотя бы некоторые из них, участвовали в войне 1812 года, прошли через Европу, были в Париже. Теперь они оказались на Украине в Черниговском полку. Это не были люди, которые пассивно пошли за большинством. Когда полковника Сергея Муравьева-Апостола арестовали, надо было проявить инициативу, чтобы его освободить. Надо было вступить в конфликт с теми командирами, которые призывали остаться верными правительству, потом надо было пойти в мятежной колонне, а ведь до последней минуты можно было убежать. В списке указано, кто где уклонился, кто где откололся, — это было расследовано. Потом надо было броситься в отчаянную атаку на картечь. Это все — незаурядные действия, и это люди, которые не плывут по течению. Были очень драматичные эпизоды. Муравьевых-Апостолов было три брата. За несколько дней до восстания приехал младший брат, девятнадцатилетний Ипполит. Во время атаки он был ранен и тут же застрелился. Атака была отчаянная.
Люди, о которых я говорю, все пострадали: их наказывали шпицрутенами, а потом некоторых ссылали в Сибирь. Вот какой надо было пройти путь человеку из народа, чтобы откликнуться на слова русского полковника, сказанные на русском языке, и пойти за ним. Надо было много повидать, о многом передумать.
Еще один пример, уже с русским крестьянином. Есть совершенно поразительная книжка — мемуары крестьянина Николая Шилова1. Николай Шипов родился в 1802 году и умер в середине XIX века. Его записки — настоящий роман, даже представить себе невозможно, что на одну жизнь крепостного крестьянина выпало столько приключений и что сам он был такой инициативный, способный, талантливый человек. Очень интересно!
Семья крестьянская, деревня не в богатом районе — около Арзамаса, рядом с Мордовией, в Нижегородской губернии. Помещик Салтыков — помещик средней руки; род старый, а помещик не очень богатый. Крестьяне — миллионеры. Вся семья, и соседи, и родственники (а в деревне почти все родственники) отправляются («ездят», как они говорят) к «киргизам», то есть к казахам, покупают там тысячами голов овец и гонят их в Казань. Шипов начинает этот торг мальчиком, ему двенадцать лет, когда он в первый раз едет с отцом. Для такого дела ему, конечно, надо говорить и по-татарски, и по-казахски, да еще по пути встречаются башкиры и калмыки!
Надо обладать общительностью. Он описывает, как это все устраивается, как надо не поссориться с покупателем, потом — как трудно гнать овец своим ходом: бывает, что овцы болеют, бывает, что с калмыками не поладишь, они отобьют овец. Конечно, у них есть и маленькая фабрика салотопная. Это крепостные крестьяне, но у них деньги водятся. Никакой канцелярии, никаких бумаг, никакой отчетности у них нет, все на честном слове,
1 История моей жизни и моих странствий: Рассказ бывшего крепостного крестьянина Николая Шилова (1802—1862) // Карпов В. Н. Воспоминания. Шипов Н. История моей жизни. М.; Л., 1933.
426
никогда никто никого не обманывает. Потом, когда Шипов будет от своего помещика бегать, он раздаст десятки тысяч, и никто его не обманет.
Он сватается, и — свадьба. Невеста богато одета, и жемчуг есть на ней, и золото, а тут подъезжает помещик с женой, и жена говорит: вот видишь, они у тебя оброк маленький платят, а ходят богаче, чем я! И помещик начинает преследовать этого человека. Сначала он просто увеличивает оброк — вдвое, втрое, но это ничего, можно платить. Главное, помещику обидно, что крестьянин так хорошо живет, и он даже себе во вред начинает крестьянину вредить. А тут еще крестьянин с управляющим поссорился.
Далее начинается настоящий роман — помещик грозит отобрать паспорт. Если отберут паспорт, то уже все дело кончается — разорение, да еще помещик может сослать в другую деревню и сделать пастухом. Сам Николай Шипов любит свободу, он человек предприимчивый, все умеет делать. Он вместе с женою бежит от помещика. До этого он съездил в Одессу под видом каких-то своих дел, договорился со знакомым, что ему сделают фальшивый паспорт, представят паспорт в Харьков. Дальше начинается целая Одиссея. Он бежит, помещик — хоть и бедный, но его «заело» — отправляет сыщиков-крестьян искать его в разные концы России. Шипов приезжает в разные места: куда приедет, там просто в руках у него все горит: фабрику сделает сразу, потом — опять у него денег нет. Узнав, что в Одессе есть какое-то парфюмерное производство, поехал в Константинополь с шурином (шурин там умер от чумы), купил розового масла. Правда, ничего у него не вышло — на таможне товар отобрали, потом чиновники его ограбили. Потом он покупает прусский паспорт и делается немецким купцом. Живет в Яссах, в Молдавии, у скопцов, у староверов. Потом снова покупает австрийский паспорт. Опять он богат. Между тем семью в Арзамасе совсем разорили, и дочку держат под караулом, замуж идти не дают. Потом Шипов попал в беду: встретился с человеком (кстати, человек был интересный, но вот с ним плохо поступил) и попал в тюрьму.
Сидит в тюрьме, а тут в Ставрополь должен приехать Николай I. Арестантам выдали новые полушубки, накормили их досыта и пол подмели. Только открылась камера, он упал в ноги: «Ваше величество государь!» — дверь захлопнули, и ничего ему не было. Вышел на свободу. Не царь его выпустил — взятка выпустила. Вышел, через некоторое время опять разбогател, опять его преследуют. Длинная-длинная история...
Наконец Шипов узнает, что есть человек, который может «показать закон». Вот это очень интересно: закон есть, но его никто не знает! и есть такой знаток, который может показать закон — как из крепостного стать свободным. Он его «показывает». Оказывается, очень просто: надо попасть к черкесам в плен, и если не убьют, то из плена убежать, и будешь свободным. Дальше продолжается история. Шипов становится маркитантом, едет под Грозный, под Кизляр, лавка у него. И вот он однажды, как будто бы совсем случайно, вышел из крепости ночью погулять, и черкесы его забрали. Опять история: он в плену — теперь бежать надо! А бежать нельзя — ноги скованы, в яме сидит, и уже завтра к Шамилю поведут, а если к Шамилю, то там не убежишь. Но нашелся один друг — татарин, который когда-то у него был в приказчиках (и до этого, ему помог тоже его бывший приказ-
427
чик-еврей, про которого Шипов сказал: «Хоть он и еврей, а добрый человек, помог»). Татарин дал ему ключик от кандалов. Татарин этот был русский солдат, попал в плен, женился на черкешенке и живет в ауле, и уже никуда не хочет, но Шилову ключик дал. Только предупредил: будут гнаться — бросайся на колени и руки врозь, тогда не срубят голову, а побежишь — срубят голову. Вернулся Шипов из плена и наконец стал вольным человеком, почти перед самым освобождением крестьян. Сорок лет вот так мыкался.
Замечательные мемуары! Он — человек необычайной легкости контактов. Приехал в Молдавию — через год уже говорит по-молдавски; попадает к староверам, хотя он православный — он понимает их веру, не оскорбляет. Попал в плен к черкесам — подружился с ними, хотя он и в кандалах, чтобы не убежал (потому что за таких берут выкуп большой), но со стариком-сторожем играет в карты. Когда Шипов убегает, он вздыхает, потому что ему жалко старика — его могут побить за это. Но он пишет: старика пожалел, но и себя пожалел! Это необычайная контактность, воспитываемая в человеке недворянской культуры.
Приходит мне на ум еще один эпизод. Я начал с разговора о том, как эстонские рекруты нашли общий язык с декабристом. Теперь я бы вспомнил другую картину из мемуаров барона Розена. Но тут уже будет наоборот: эстляндский дворянин и русский солдат. Барон Розен — декабрист из Эстляндии, участник тайного движения — сидит в Петропавловской крепости. Солдаты — как немые, им запрещено говорить с арестантами. Они только вносят обед, вносят воду, зажигают или тушат лампадку и уходят.
Все попытки поговорить разбиваются о молчание. И вот однажды Розен от скуки, от одиночества, от тоски запел песню. Запел он романс, сочиненный когда-то Алексеем Федоровичем Мерзляковым, московским поэтом и профессором: «Среди долины ровныя, на гладкой высоте...» Декабрист в одиночной камере поет эту песню, а солдат в коридоре начинает подтягивать, и они некоторое время поют вместе, а потом солдат приоткрывает дверь и говорит: «Рад я, барин, что сердце у тебя веселое. Не падай духом». И после этого они начинают разговаривать1. Это нас приводит еще к одной вещи — к тому, какую роль в общении играет искусство.
Искусство — шире, чем социальные границы, и шире, чем национальные границы. И музыка, и живопись вливаются к XVIII веку в общую европейскую культуру. В процессе сложного общения и поиска общего языка — в том, что Пастернак называл «пробиться друг к другу» (помните, как у Пастернака: «А на улице вьюга / Все смешала в одно. / И пробиться друг к другу / Никому не дано»2), — искусство играет огромную роль. Всякое искусство — и народное, фольклорное, и более культивированное. И это тоже будет нас немножко занимать, когда мы будем говорить о разных видах общения.
Благодарю за внимание!
1 Розен А. Е. Записки декабриста // Верные сыны Отечества: воспоминания участников декабристского движения в Петербурге. Л., 1982. С. 303—304.
2 Пастернак Б. Вакханалия // Пастернак Б. Избр.: В 2 т. М., 1985. Т. 1. С. 449.
428
Лекция 3
Добрый день!
Мы находимся в рукописном отделе библиотеки Тартуского государственного университета. Здесь сосредоточены многие ценные материалы, и в частности ряд изобразительных материалов по теме, которая нас сейчас будет занимать.
Мы говорили о том, какую роль в развитии контактов между людьми начали играть путешествия, что с XVI века в Европе, с XVIII века в России путешествия вошли в культурный быт и стали обычным явлением. Передвигаться стало легче, появились новые виды карет: рессорные кареты, кареты, рассчитанные на одно семейство, на одного человека, а затем и дилижансы, которые были рассчитаны на публичное использование, с продажей билетов.
Дилижансы ездили в определенные часы по расписанию, по фиксированным маршрутам. В России первый дилижанс появился в середине 20-х годов XIX века. Двум вельможам, Меньшикову и Воронцову, показалось очень важным, чтобы в России, как и в Европе, появились дилижансы. Кстати, этот был тот самый Воронцов, который так много вреда принес Пушкину. Он был человек сложный. Воспитывался в Англии (отец его был послом), потом был храбрым генералом, был ранен на Бородинском поле. Был человеком для своего времени передовым: командуя русским оккупационным корпусом в Париже после падения Наполеона, впервые уничтожил телесные наказания в русской армии и добился, чтобы в его корпусе не было неграмотных. Воронцов был умеренный либерал, а потом стал хорошим карьеристом и бюрократом, но в эту пору он был еще человеком передовым.
Два вельможи организовали сообщение дилижансами между Петербургом и Москвой — коммерческое предприятие, что было очень тогда неожиданно. Меньшиков был князь, Воронцов был граф, и вот два аристократа пускаются в коммерцию.
В Европе дилижансы возникли значительно раньше. Но дело не только в каретах и дилижансах, дело и в дорогах. Вместе с улучшением дорог в Европе наладился тип регулярной торговой связи, а вместе с тем — и человеческой. Люди стали гораздо шире контактировать друг с другом, гораздо нужнее стало знание иностранных языков, потому что прежде если путешествовал ученый монах от монастыря к монастырю, ему достаточно было латыни, если ехал купец по Европе, ему достаточно было двух языков — итальянского и немецкого или голландского. Теперь, с XVII века, путешествует очень много разных людей: дамы, молодые люди.
Студенты, которые прежде ходили только пешком из университета в университет, теперь ездят в дилижансах и в каретах. Вообще, пешее путешествие еще долго будет соперником. Еще в XVIII веке Руссо скажет, что если вы
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Текст впервые опубликован: Таллинн. 2000. № 19—20. С. 60—66 (как лекция 4), затем повторен: Таллинн. 2002. № 25. С. 4—11 (как лекция 7).
429
торопитесь прибыть, то садитесь в карету, но если вы хотите путешествовать, идите пешком. Напомню вам, что в XX веке сходные мысли высказывала Марина Цветаева1, протестуя против автомобильного сообщения. Она считала, что это «ворует» пейзаж: человек включен в сумасшедшую скорость и перестает видеть мир вокруг.
В XVIII веке еще был тип пешехода. Мы будем встречать очень много документов, рассказов о том, как тот или иной молодой человек, поучившись в Геттингене или в Иене, брал котомку, вешал на бок тесак (на случай встречи с разбойниками), иногда брал с собой собаку и отправлялся пешком через Альпы в Италию или же пешком через Страсбург во Францию. Крепкие башмаки тогда равнялись хорошему месту в карете, но все-таки карета вытесняла пеший ход, тем более что одновременно появилось транспортное сообщение: в карету можно было положить тяжелый чемодан.
Развивалась и почта, что очень важно. Почта из системы иррегулярных гонцов превращалась в регулярный вид связи. Само слово «почта» (post) от латинского «поставлено» (французское «pose») — это нечто полученное, нечто начальством предписанное. «Почтой» называли и регулярное пассажирское сообщение, и регулярное сообщение почтальонов, которые возили письма. Как правило, это делали одни и те же кареты, тот же дилижанс: в него садились люди, а кучер, который назывался «почтальон», брал с собой кожаный мешок с письмами.
В России почтовая связь уже к XVIII веку была в достаточной мере развита. Почтовые станции назывались ямы, ямская гоньба была с XVII века вещью довольно регулярной. От Западной Европы Россия отличалась отсутствием хороших дорог, а путешествовали много и чисто по хозяйственным нуждам. В прошлый раз, если помните, я говорил о том, как крестьяне в начале XIX века совершали большие вояжи (а уж дворяне тем более). Да и русские купцы в XVIII веке из Москвы ездили регулярно на лейпцигские и другие ярмарки, и в Нюрнберг ездили. Итак, вся Европа, да и не только Европа, но и Евразия, включая Сибирь, — все охвачено было передвижением на лошадях, в каретах, на санях. Люди приучались переписываться, устанавливали деловые, торговые и личные связи. Сфера контактов расширилась, и это привело к тому, что XVIII век можно в какой-то мере назвать веком путешествий.
Я не буду говорить о великих путешественниках, которые с начала Ренессанса пересекали моря, открывали новые земли и очень сблизили мир. Мир не был тогда таким обозримым, маленьким, как сейчас. Уже Чкалов пользовался выражением «катнуть вокруг шарика». Когда земной шар получил уменьшительный суффикс — «шарик», мир уже не был таким огромным, неизвестным, где за пределом знакомого открывалась сказка, таинственная земля, мир духов, подземный мир, где путешествие всегда означало путешествие в «другой мир». Мир стал человеческим, обозримым. И я буду говорить о путешествиях обычных людей по земле в пределах Европы, о том, как из России в XVIII веке разные люди прокладывали дороги в Европу.
1 См.: Цветаева М. И. Ода пешему ходу // Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. Л.; М., 1994. Т. 2. С. 291—294.
430
Путешествовали всегда. Не следует думать, что до XVIII века люди жили, как устрицы, на одном месте. Люди всегда путешествовали, но путешествия носили другой смысл. Я уже сказал, что путешествие было как бы путем из мира реальности в мир сказки; или же паломничеством к святым землям — путем в мир святости. Или же путешествие могло быть движением в какой-то опасный, греховный, ненормальный мир. Но всегда это происходило на границе реального и нереального.
Напомню один пример. В XV веке два церковных деятеля (один был священником в Новгороде, другой — архиепископом в Твери) спорили на очень важную (вообще важную для человека, а для средневекового человека особенно важную) тему — о том, что же реально. Реальны ли идеи, духи, слова, мысли — все нетелесное? А телесное — это только случайное проявление этой высшей реальности? Потому что понятно, что земная телесная жизнь — и люди, и вещи — все это гниет, разрушается, портится. Мысли, идеи, ангелы, сама божественная структура мира — она вечная, она не портится, значит, она и есть истинная реальность? Но могла быть и другая точка зрения, согласно которой идеи — это только отвлеченные человеческие мысли, как мы говорим — абстракции, а не реальные вещи. Этот спор, который захватывал европейских философов, встревожил и двух клириков, о которых я сейчас говорю.
Спор шел о том, что такое «рай» — это некая идея, некоторая мысль или же это просто страна такая, куда можно съездить? И тверской архиепископ Феодор, человек очень ученый, стоял на точке зрения, близкой теоретическому мышлению, полагая что «рай» — это идея, что реальные вещи свойственны нашему грешному миру, а вечный мир — это мир идей. Но новгородский поп Василий был более практически настроен, и он утверждал, что рай — это как бы такая страна. Разница только в том, что вещи, созданные человеком, разрушаются и портятся, а вещи, созданные Богом, существуют вечно. В другом тексте есть рассказ о том, как некий святой человек, попав живым за свою добродетель в рай, получил там кусочек райского хлеба, и этим хлебом он мог всю жизнь потом питаться и всех кормить, потому что этот хлеб не кончался, он был райский. Так вот поп Василий утверждал, что все, что сделано Богом, все, что божественного происхождения, то вечно, и, в частности, рассказал такую историю.
Его духовные дети-новгородцы путешествовали, много плавали (путешествие — это уже наша тема). Сначала они попали, как мы бы сказали, в район Ледовитого океана. Там были льды, в середине был треск, поскольку, утверждал поп Василий, там огромный червь (ад изображался на иконах всегда в виде змея с открытой пастью). И вот где-то там (по нашим представлениям, в районе полюса) — вход в ад, а ад — это всегда, в вещественных представлениях, место с очень плохим климатом: там ужасно жарко и ужасно холодно. Рай — это место с прекрасным климатом, где теплый ветер, и где не жарко и не холодно.
Однажды новгородцы (три корабля) попали в сильную бурю, два утонули или исчезли куда-то, а один пристал к берегу. Берег был высокий, корабль стал под берегом, и мачта как раз достигала его вершины. С берега, с той стороны, слышалось пение, веселье и смех, и капитан послал моряка влезть
431
на мачту поглядеть, что там делается. Моряк влез, посмотрел, засмеялся, всплеснул руками и убежал туда. Он убежал в рай. Тогда капитан послал второго, но предусмотрительно привязал его веревкой за ногу, и когда тот тоже засмеялся, всплеснул руками и хотел прыгнуть, капитан его сдернул. И он «абие сотворися мертв», то есть «и в ту же минуту умер»: душа у него убежала в рай, а тело было привязано. Из этого поп Василий сделал вывод, что рай существует! Он даже, наверное, не удивился бы, если бы ему на карте показали рай — «на востоце» (на востоке), или же указали, какие реки текут из рая: Евфрат и Тигр.
Всякое путешествие было овеяно дымкой таинственности, а чужое пространство было и опасным, и привлекающим. Вот у Гоголя в «Старосветских помещиках» очень хорошо передана эта психология, когда Пульхерия Ивановна говорит с ужасом о том, что если выехать за пределы их поместья (а до следующего поместья, замечает Гоголь, всего несколько верст), то может и злой человек напасть, и разбойники: там ведь и лес, а лес — это очень страшно. Обжитое, милое, свое пространство — оно вот тут, рядом, а если куда-то ехать, это уже — вступать в неизвестный мир.
Точно так же такую психологию отражает и Гончаров в «Обыкновенной истории». Помните, может быть, рассказ о том, как в помещичий дом приходит письмо, и день за днем, неделю за неделей это письмо боятся распечатывать: Бог его знает, что там есть. А когда распечатают, никак не могут ответить. Контакты подразумевают личное присутствие: можно разговаривать только с тем, кого видишь, общаться с тем, кого знаешь, жить на земле, которую знаешь до мелочей.
XVIII век вводил человека в новое пространство, которое перестало быть сказочным, но которое вместе с тем оставалось незнакомым, интересным и манящим. Посылать учиться за границу, как-то вступать в контакты с Западной Европой пробовали и в XVII веке, даже раньше: еще Борис Годунов послал молодых людей учиться в Европу (никто из них не вернулся, и что с ними стало, мы так и не знаем). Такие регулярные контакты, в общем, начались с эпохи Петра. И здесь уместно вспомнить то, с чего Петр так демонстративно начал свое царствование (начал в очень сложную минуту — шла война с турками, тяжелая и неудачная, был открыт заговор Циклера, положение было очень нетвердым). В это самое время царь, глава государства, отправился путешествовать в Европу. Это вообще было совершенно неслыханно для той поры. Не случайно в народе утвердилась легенда о том, что царя в Европе украли, подменили, что он в Стокгольме (в Стекольном, как говорили) замурован в столб и спрятан, вернулся же совсем не он, а басурман и антихрист. Это находило подкрепление в том, что, вернувшись, Петр сразу же устроил массовую казнь, поскольку пока он был за границей, взбунтовались стрельцы. Петр прервал путешествие (из Вены он, вероятно, собирался еще ехать в Италию), прискакал в Москву и учинил страшную бойню. Но это пока еще впереди, сейчас он отправился в Европу.
Это 1697 год, начало марта. Дело растянулось, а потом очень торопились, чтобы отправиться по зимнему пути. Путь был длинным: из Москвы на Новгород, из Новгорода в Псков, из Пскова заехали в Печорский монастырь, оттуда сразу повернули на Ригу. В Риге задержались, повернули потом
432
в Митаву, к герцогу Курляндскому (нынешняя Елгава). Затем — в Либаву. В Либаве сели на корабль до Кенигсберга, где посольство было принято курфюрстом Бранденбургским.
Конечной ближайшей целью была Голландия. Поскольку это было связано с планами строительства кораблей и найма людей, у Петра была составленная собственной рукой инструкция, сколько нужно капитанов, сколько матросов. При этом Петр оговаривал, что и капитанов надо набирать не тех, которые, как мы бы сказали, по знакомству получили капитанское отличие, а тех, которые навыком и опытом произвелись из матросов в капитаны.
Далее были еще большие планы. Петр съездил в Англию, тоже усовершенствовался в корабельном деле, а затем надо было ехать в Вену, поскольку была тогда дипломатическая идея организовать против турок всю Европу. Этот план не удался, в Европе эта идея не встретила никакой поддержки, и внутренние события смазали эти планы, да они и не были реальными. Но путешествие принесло очень много пользы и лично Петру, и государству.
Посольство было особое. Оно было очень большое, из Москвы выехало около тысячи подвод. В конечном счете послов в посольство входило более двухсот человек. Посольство устроено было так: официальные послы — это были Лефорт и еще несколько доверенных Петру людей — ехали торжественно, как представители Московии. Их сопровождали охрана, команда волонтеров, около тридцати пяти человек, то есть людей, которые как бы добровольно ехали с посольством посмотреть Европу, и еще много разных других лиц. Волонтеры делились на три десятка, и в эти десятки входили особо приближенные к Петру люди, которые скрывали свои титулы, назывались простыми именами, и среди них был и десятник второго десятка бомбардир Петр Алексеев. Это был царь.
Царь отправлялся инкогнито, он долго старался скрывать свое присутствие. Это иногда приводило к неприятностям. Так, например, в Риге, поскольку комендант был уведомлен, что царь не хочет, чтобы его инкогнито было раскрыто, посольство принимали по низкому рангу. А Петр одновременно хотел и инкогнито сохранить, и чтобы ему царские почести оказывали, и он очень обиделся, и потом, в период Северной войны, он еще это коменданту припомнил. В Голландии также произошло некоторое неудобство: пока не знали, что это царь, то высокий человек, выдающийся ростом, привлекал внимание прохожих. В Саардаме Петр на рынке купил сливы, положил в шляпу и потом раздал голландским мальчишкам. Но тут прибежали еще мальчишки и стали еще просить слив, а у Петра больше не было, и он довольно резко их прогнал. Но мальчишки были голландские, они не привыкли шарахаться, и тем более от незнакомого мужчины (Петр по-голландски хорошо говорил), и мальчишки начали в него бросаться гнилыми фруктами и грязью, а один даже камень ему в спину бросил, очень больно. Петр страшно рассердился, это был небольшой скандал.
Позже, когда все-таки голландцы узнали, в чем дело (многие голландские мастера работали в Москве и они сразу признали Петра), начали собираться толпы. Петр боялся толпы. В детстве его перепугали, у него дергалось лицо; он очень боялся толпы и был болезненно стеснительным. Ему казалось, что он плохо воспитан, что он не умеет себя держать в Европе. Потом он стал
433
увереннее, а сейчас он был еще очень молод, и эти толпы его раздражали, он убегал через заднее крыльцо, прятался все время. Потом купил себе бот, и в то время как голландцы бегали по берегу, он все катался по морю, сам этот бот и перестроил.
Великое посольство явилось первым демонстративным столкновением большого числа русских людей с Европой. Это принесло двоякие плоды. Были наняты многие мастера. Любопытство к европейской технике было сложным. Петр сам учился строить корабли, но не только корабли. Из Митавы князю Ромодановскому, который был объявлен князем-кесарем и остался во главе правительства, Петр прислал «подарочек» — топор для палача, для того чтобы рубить головы. В одном из писем Ромодановский писал Петру, что подарок опробован, — такие «подарочки» тоже были. Правда, это была такая мрачная шутка: Ромодановский был очень жестокий, и позже Петр ему из Голландии писал: «Зверь, долго ли тебе кровь проливать». Но Петр и сам был хорош в этом смысле, вполне хорош.
Одновременно со столкновением с европейской техникой произошли и бытовые контакты, что было, может быть, не менее важно. И в следующий раз мы будем говорить о пути бытового сближения, о том, как люди научаются общаться с людьми, что гораздо, может быть, важнее, чем умение приспособить чужую технику. Что касается этой второй стороны — человеческих контактов и способности людей разных культур, разных традиций преодолевать между собой барьеры, — то очень интересным эпизодом великого посольства является встреча Петра с курфюрстиной Бранденбургской Софией-Шарлоттой и ее матерью ганноверской курфюрстиной Софией.
София-Шарлотта была замечательным человеком, женой бранденбургского курфюрста, довольно заурядного человека, Фридриха Вильгельма III, который был заинтересован в дипломатических связях с Петром и очень пышно его принимал (что противоречило идее инкогнито, но с чем Петр смирился). А София-Шарлотта была женщиной тонкого ума, прекрасно образованной, ученицей философа Лейбница. Молодость ее прошла в Париже, она владела несколькими европейскими языками, была любопытна, знала математику и философию. Известие, что через Бранденбург проезжает этот таинственный царь московитов, ее очень заинтересовало. Она не без труда организовала встречу. Когда наконец ей удалось перехватить великое посольство и пригласить Петра в свой замок, Петр страшно смутился, сказал, что он не посол, что он простой человек. Около часа пришлось его уговаривать: он согласился на то, что встреча будет очень интимная, будут София-Шарлотта и ее мать, два ее брата, несколько спутников Петра и два переводчика. Петр говорил по-голландски, переводчики переводили на немецкий язык.
София-Шарлотта оставила письма об этой встрече. Вообще, посольство очень хорошо документировано. Мы знаем очень много деталей. Во-первых, само посольство вело так называемый юрнал (дневник), а во-вторых, очень много шпионов было вокруг. Особенно отличались шпионы Венеции, которые добывали каким-то образом сведения о самых секретных разговорах, и переписка венецианских резидентов с дожем — тоже прекрасный источник. Но в основном — все-таки письма Софии-Шарлотты.
434
Ее впечатления о Петре очень интересные, и я некоторые строчки из них прочту: «Моя матушка и я приветствовали его. а он заставил отвечать за себя господина Лефорта, так как казался сконфуженным и закрывал лицо рукой — ich kann nicht sprechen («я не могу говорить»), — но мы его приручили; он сел за стол между матушкой и мной, и каждая из нас беседовала с ним наперерыв. Он отвечал то сам, то через двух переводчиков, и, уверяю вас, говорил очень впопад, и это по всем предметам, о которых с ним заговаривали. Моя матушка с живостью задавала ему много вопросов, на которые он отвечал ей с такой же быстротой, — и я изумляюсь, что он не устал от разговора, потому что, как говорят, такие разговоры не в обычае в его стране».
Разговор шел очень живо. София-Шарлотта отметила, что царь пил мало, что с ним редко бывало. Зато всех кавалеров, что она тоже отметила, он заставил выпить по шесть стаканов рейнского вина за здравие присутствующих дам. Когда начались танцы, царь отказался танцевать, — у него не было перчаток, он «велел их искать по своему поезду, но напрасно». «Моя матушка танцевала с толстым комиссаром», — это был Головин, — «Лефорт в паре с дочерью графини Платен», и так далее.
В другом письме мать Софии пишет, что царь очень любит музыку, и дальше: «Он нам сказал, что сам работает над постройкой кораблей, показал свои руки и заставил потрогать мозоли, образовавшиеся на них от работы». Вообще на образованных дам он произвел очень хорошее впечатление, и София-Шарлотта закончила так: «Это — государь одновременно и очень добрый и очень злой, у него характер — совершенно характер его страны. Если бы он получил лучшее воспитание, это был бы превосходный человек, потому что у него много достоинства и бесконечно много природного ума»1.
Петр преодолел свою застенчивость, вел разговор живо и даже потом принял участие в танцах. Софию-Шарлотту очень насмешило, когда Петр простодушно признался, что он принял китовый ус корсетов у немецких дам за ребра и изумился, что у немок такие жесткие ребра и почему-то идут сверху вниз. Как ни незначительны эти детали, они важны.
Еще одна маленькая деталь. Один из спутников Петра, мы не знаем, какой, совершил проступок (источники — и письма Софии-Шарлотты, и донесения венецианского шпиона — говорят, что это было тяжелое преступление или проступок), на что Петр сказал ему (опять-таки в двух источниках подтверждено, так что, видимо, правильно): в Московии ты заслужил бы кнута, но мы находимся в стране мягких нравов и поэтому я тебя прощаю.
Вот эта формула: «находимся в стране мягких нравов» — очень важна для понимания той человеческой стороны контактов, которые начали завязываться в эту эпоху.
Благодарю за внимание.
1 Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. Л., 1941. Т. 2. С. 116—119.
435
Лекция 4
Добрый день!
На прошлой нашей лекции мы говорили о значении путешествий для культуры общения, для контактов. И здесь необходимо остановиться еще на одном вопросе. Царь Петр, когда отправлялся в заграничное путешествие, в этот вояж, который получил название «Великого посольства», преследовал очень практические цели. Речь шла о том, чтобы усвоить зарубежную технику, чтобы получить те технические возможности, которыми Россия не располагала.
В Кенигсберге царь усиленно учился стрелять из пушек и получил даже диплом «изящного артиллерии художника», а в Голландии и в Англии он нанимал капитанов, судостроителей и учился разным способам построения кораблей. Его интересовали и паруса, и изготовление канатов, и даже окраска. Он не удовлетворился Саардамом, поехал в Антверпен, оттуда в Англию. Таким образом, речь шла о необходимости чисто технико-экономической. Вопросы культуры, человеческих контактов его очень мало тревожили.
Но человек с практическим умом, при всех своих недостатках, он понял, что заимствовать одну технику нельзя, надо одновременно заимствовать и знания людей, которые умеют управлять техникой. Техника мертва. Одно дело — прессовать из металла топор, чтобы головы рубить, это каждый научится, а другое дело — строить корабль. Петр начал нанимать иностранных мастеров. Нанимал очень широко и платил им хорошо. Но скоро он понял, что это тоже путь временный. Не случайно от каждого мастера-иностранца требовалось, чтобы он обучил своего русского мастера. За этой мыслью пришла другая мысль, что гораздо выгоднее и правильнее посылать своих людей учиться. И далее (это очень важно), что посылать — это тоже еще не выход: вот посылали, а эффекта было мало. Как писал потом очень известный капитан, Конон Зотов, сын Никиты Зотова, дядьки Петрова: очень плохо в Голландии, «незнамо, то ли языку, то ли ремеслу учиться». А Петр, повторяю, со своим практическим умом, понял, что важно другое: открыть границу. Не посылать каких-то избранных, как делал Борис Годунов (и все они исчезли), а просто открыть людям возможность ездить, что без этого из рамок отсталости не выскочить.
Таким образом, будучи человеком, в общем, равнодушным к вопросам культуры, он чисто практическим умом пришел к очень важному выводу: о том, что изоляция неизбежно связана с отсталостью, и если хочешь получить даже простой экономический эффект, надо отказаться от изоляции, от китайской стены, от замкнутости в себе. Это означало перебороть очень многое: перебороть и политические запреты, и религиозные представления, и бытовые навыки, да просто боязнь людей, которым предстояло окунуться в совершенно чужой и незнакомый для них мир. Надо было отрешиться от
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 2000. № 17—18. С. 34—40 (обозначена как лекция 3).
436
представления, что этот мир — враждебен. И отрешиться от представления о том, что человек, который иначе мыслит, иначе сидит за столом, говорит на иностранном языке и живет в другой стране, что он — враг, что от него следует ожидать только неприятностей, подвоха или чего-то очень опасного. Вот эта средневековая мысль о том, что сосед — это враг и что человек иного облика, иной веры, иных мыслей — это опасность, от которой следует или убегать, или которой следует очень активно противостоять, вот это психологическое представление должно было перемениться на готовность идти на контакты.
Можно только поражаться, как быстро — в течение нескольких десятков лет, что для истории очень мало, — выработался совершенно новый тип отношения русских людей к Европе, к европейской жизни. Это дало поразительные результаты не только в области культуры, но и в области той же экономики. Еще в начале XX века историк — тартуский профессор, потом знаменитый академик — Е. В. Тарле написал работу под вызывающим названием «Была ли екатерининская Россия экономически отсталою страною»1. На основании статистики он показал, что Россия в конце XVIII века была первым в Европе экспортером чугуна и экспортировала чугун в Англию; что отсталость наступила позже — в основном в эпоху Николая, перед Севастопольской войной, и это закономерно было связано с той самой изоляцией, в которую, следуя реакционным политическим догмам, Николай I погрузил Россию.
Таким образом, вопросы, о которых мы говорим, касаются культуры, общения людей, но они имеют и очень глубокий исторический смысл. Я хочу остановиться на нескольких судьбах, нескольких людях разного масштаба, разных интересов и продемонстрировать, как изменилась ситуация, насколько эти люди отличались от тех простодушных и вместе с тем грубоватых спутников Петра и от варварских замашек самого Петра.
Я говорил, что из Митавы он прислал топор, а в Голландии Петр, который очень любил разные ремесла, все любил делать руками, вздумал стать хирургом и у своих приближенных силой рвал зубы, если только зуб заболит. В анатомическом музее, когда один из его спутников выразил отвращение к разрезанному, в спирту лежащему препарату, Петр заставил его зубами рвать эти кишки. Человек был, мягко скажем, своеобразный. И вот пройдет очень мало времени, и мы встретим уже совсем других людей — людей, для которых Европа не будет загадкой, которые не будут чужды никакой сфере европейской культуры, людей внутренне свободных, которые не будут уже, как Петр, прятать свои руки и ноги и отвечать только — ich kann nicht sprechen, ich kann nicht sprechen.
Прежде всего, несколько слов о небольшой группе молодых людей, которых в середине 1760-х годов послали в Лейпциг, в Лейпцигский университет, в ту пору очень знаменитый в Европе. Приблизительно в то же самое время там и Гете учился. Правда, Гете учился в Лейпциге очень плохо, наделал долгов, влюбился, и родители его забрали в Страсбург. Там же учился в эту пору
1 Тарле Е. В. Соч.: В 12 т. М„ 1958. Т. 4. С. 441—468.
437
отец декабриста Кюхельбекера, который потом переехал в Эстонию, в Авинурме. В Лейпциг приехала группа молодых людей разного возраста. Они должны были стать юристами, и стали впоследствии. Среди них был и известный в будущем автор «Путешествия из Петербурга в Москву» Александр Николаевич Радищев.
В Лейпциге студенты оказались в довольно обычной для самодержавного государства ситуации. Они были на положении европейских студентов, в достаточной мере свободном. Но одновременно к ним был приставлен бюрократ из Петербурга, немец Бокум, который, как всякий бюрократ (да еще и бесконтрольный начальник — студенты были, в общем, бесправны перед ним), сразу же начал делать то, что делают обычно в такой ситуации. — воровать. Он воровал их деньги, держал их на голодном пайке, экономил на дровах, а деньги присваивал себе. И тут произошла совершенно новая вещь — первый в истории России студенческий бунт, первое организованное выражение студенческого протеста.
Студенты сговорились, выразили недоверие своему начальнику Бокуму, организовали общую забастовку и, в общем, добились своего: на их сторону встал посол России в Дрездене (Лейпциг — это же Саксония, главный город — Дрезден) и Бокум был отозван. Следует помнить, это первое студенческое волнение в России, первое выступление молодых людей против самодержавно-бюрократического насилия. Наверное, это было небезразлично для той политической школы, которая затем привела Радищева за письменный стол, за которым он написал знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву», а затем, вполне закономерно, в ссылку в Восточную Сибирь, в Илимск, и в конечном счете к тому трагическому дню в сентябре 1802 года, когда он покончил с собой.
Менее трагичным был другой эпизод, о котором тоже хочется вспомнить. Речь идет о молодом человеке из аристократической семьи, о Павле Александровиче Строганове. Сами Строгановы были когда-то купцами — богатыми (сибирскими, уральскими), потом стали именитыми гражданами, а потом получили и титулы. К этому времени Строганов, отец Павла, был уже графом, и сам Павел Александрович был графом, и родство у них было (что в XVIII веке было очень важно) очень аристократическое. Они были в родстве с Воронцовыми, с Трубецкими. В этой среде и появился мальчик, о котором мы будем говорить, — Попо, Павел Александрович. В этой же среде, что очень важно, уже у отца Строганова, человека образованного, очень богатого, покровителя искусств, явилась идея о том, что мальчика надо воспитать каким-то особым образом.
Был приглашен из Франции, молодой тогда еще (это был конец 1770-х годов), математик Жильбер Ромм. Несколько слов о Жильбере Ромме и о том, почему вообще такая идея появилась у Строганова. Жильбер Ромм не был приглашен как учитель или как гувернер. Строганов исходил из идеи Руссо — представления о том, что молодому человеку для того, чтобы он был Человеком, надо получить особое воспитание. Окружающий мир — это мир социального зла и несправедливости, воспитывать в нем ребенка — это значит портить. Ребенка надо изолировать и дать ему идеального воспитателя, как бы превратить ребенка в Робинзона на необитаемом острове и воспитать
438
из него подлинного человека. Но отец не может быть идеальным воспитателем, потому что отец занят и, кроме того, Руссо не строил иллюзий о том, насколько родительские чувства могут быть вредны для ребенка. Идеальным воспитателем не может быть и тот, кто воспитывает за деньги, потому что воспитывать — это нечто настолько важное, что продажный, оплаченный учитель принесет вред.
Идеальным воспитателем должен быть друг — тот бескорыстный, прекрасный, только в литературе, может быть, существующий друг, который пожертвует своей жизнью для того, чтобы из мальчика сделать Человека, и Строганов искал такого друга. Ему назвали молодого математика, поклонника Руссо. — Жильбера Ромма. Жильбер Ромм тоже возгорелся этой идеей. Он, конечно, служил не из-за денег. Его привлекло то, что молодой человек — из России, поскольку сам Руссо был пессимистом и считал, что Франция, и вообще цивилизованная Европа, уже потеряна. Только в какой-то малообразованной стране (он называл Корсику или Россию, а современники Руссо обращали с надеждой взоры на Америку, молодое государство; еще недавно Вольтер написал повесть о молодом индейце из Америки, гуроне, который приехал в Европу) есть свободный человек, потому что он воспитан природой.
Взять мальчика из России, воспитать его в отрыве от всех зол общества и сделать его Человеком — такую цель поставил перед собой Жильбер Ромм, который соединял в себе ум математика, твердую душу римлянина (это был человек, в маленьком теле которого находилась героическая душа) и — мечтателя XVIII века. С этими мечтами он приехал в Россию. Он действительно отдал буквально всю душу молодому графу Строганову. Он выработал особую методу, писал своему ученику анализирующие письма: «жестокий», писал он ему, «неблагодарный», «у Вас каменное сердце», «какой из Вас вырастет человек?», «Вы не будете достойны своего века!» И двенадцатилетний мальчик отвечал ему в таком же торжественном и высоком стиле.
Затем, уже в середине 1780-х годов, Жильбер Ромм со своим юным воспитанником отправился в Швейцарию. Там в течение нескольких лет они проходили очень разнообразный курс наук, поскольку предполагалось, что подлинный человек должен все уметь делать руками: тот, кто пользуется чужим трудом, не только угнетатель, но и раб тех, кого он угнетает. Жильбер Ромм сразу же поставил перед своим еще очень юным воспитанником жесткие требования: никогда не пользоваться помощью слуги, всегда одеваться самому (нам это, может быть, не кажется столь странным, но для молодого графа это были вещи совершенно неожиданные), никогда не бояться физического труда, бегать, плавать, прыгать, ездить верхом. А еще надо было изучать физику, астрономию, математику и юриспруденцию.
Затем Жильбер Ромм и граф Строганов переехали в Париж. Это было начало Французской революции. Ромм, человек книжный и человек крайних взглядов, сразу же стал левым деятелем. Он организовал Общество друзей закона, постоянно посещал Национальную ассамблею, и юный русский граф вел протоколы ассамблеи, — Национальное собрание долго еще не догадывалось вести протоколы своих заседаний. Одновременно Строганов отказался
439
от графского титула и от фамилии Строганов и принял имя гражданин Очер — поскольку одно из имений на Урале называлось Очер.
Вместе с Попо, с Павлом Александровичем, отец послал учиться во Францию молодого крепостного — это был в будущем знаменитый архитектор Воронихин. Он уже был отпущен на волю, потому что сам старый граф был человек очень гуманный. Воронихин учился вместе с его сыном. И вот такое общество: якобинец-учитель, молодой граф и бывший крепостной. Они посещают Национальное собрание, они пошли в клуб якобинцев и получили диплом, они активные участники событий. Павел Строганов участвует в штурме Бастилии, а тут еще в обществе появилась библиотекарь Общества, знаменитая Дева революции, красавица Теруань де Мерикур, и гражданин Очер в нее влюблен. Это бурное переживание ранних революционных событий — уже совершенно новая биография.
Екатерина II встревожилась и мягко (она не собиралась приказывать отцу вернуть сына), но настойчиво выразила недовольство. Этого было довольно. Чтобы забрать Строганова, в Париж приехал его двоюродный брат Новосильцев и обвинил Павла в неосторожном поведении. Новосильцев — в будущем известный бюрократ, делец эпохи Александра I и Николая I — сыграл очень плохую роль в истории Польши, очень мрачную роль, а в эту пору был такой ловкий молодой человек. Он сказал, что Павел Строганов общается с якобинцами, был несколько раз у решетки Национального собрания, а решетка — это то место, где подавались петиции. Строганов отвечал, что так оно все и было и что он готов за это отвечать, но, поскольку его взгляды несовместимы с тем, что делается у него на родине, он отказывается и в Россию никогда не вернется. Но дело все-таки получило другой оборот. Отец Строганов обратился с личным письмом к Ромму и очень просил, чтобы сын вернулся.
Дальше их пути разошлись. У Ромма будущее было такое. Якобинец, один из виднейших деятелей революции, он, однако, не пострадал в период термидорианской реакции, поскольку никакого отношения к террору не имел: он был деятель культуры. Несколько позже Ромм принял участие в так называемом заговоре последних якобинцев, в Прериальском заговоре, и вместе с группой своих единомышленников был приговорен к гильотине, но не был гильотинирован, поскольку все они в зале суда, по очереди передавая друг другу кинжал, закололись. Он оставил молодую жену и сына, которому было несколько месяцев.
Строганов вернулся в Россию, потом пережил период либеральных надежд, стал другом Александра I, участвовал в его Негласном комитете, потом пережил горькое разочарование. Все-таки впечатления от этого детства и юности, проведенной в атмосфере свободы, для него не прошли даром. Один из современников рассказывал, как граф «чудит»: он иногда делает себе странный отдых — спускается в помещение слуг и сидит вместе со своими слугами за столом, ест их пищу и разговаривает с ними на «ты», а потом возвращается в свой дворец и снова становится графом. Эта двойная жизнь его тяготила. Когда начались наполеоновские войны, Строганов перешел в военную службу. Пережил еще одну трагедию: у него на глазах картечь снесла голову у его сына. Вскоре после этого он умер. Его хоронили в тот день,
440
когда Пушкин вернулся в Петербург, окончив Лицей, и первое, что Пушкин увидал в Петербурге, это были похороны Строганова.
Но судьба Строганова пересеклась в Париже еще с одним лицом. Находившийся в Женеве молодой человек, который собирался стать писателем и потом стал великим писателем, Николай Михайлович Карамзин, для того чтобы в Париже проникнуть в самый центр кипящей революционной жизни, запасся рекомендательным письмом к Ромму. Это письмо было совсем недавно найдено в архиве Ромма. Карамзин из Швейцарии приехал в Париж. Поскольку рекомендательное письмо оказалось в архиве Ромма, значит, оно было передано, и они встретились. И вот в Париже встретилась группа людей: Воронихин (французский историк, перечисляя, недоумевал, кто этот господин Voronikhin? — и он писал: «лицо нам неизвестное»), Ромм, Строганов и Карамзин.
Карамзин — человек, который не был захвачен якобинским порывом, как Строганов, ему ближе Шиллер. Для него очень важен, как и для Шиллера, вопрос о том, какую моральную цену придется платить за революционное насилие. Услыхав впервые во Франкфурте-на-Майне о том, что в Париже революция, Карамзин сделал для нас неожиданную вещь. Он кинулся к книжной полке, снял том с драмами Шиллера и открыл драму «Заговор Фиеско в Генуе» на том месте, где заговорщик Фиеско рассуждает, должен ли он после революции войти в правительство, должен ли он взять власть? И как пишет Карамзин: «Я вскрикнул: „Не бери ее!"». Не надо власти. Шиллера всегда волновал вопрос: даже за справедливое насилие какую моральную цену придется платить? И он примерял разные случаи: от «Разбойников» до «Дона Карлоса». Это и Карамзина интересовало.
Но, так или иначе, мы видели, что русские люди конца XVIII века уже не были чужими в Европе. Тот же Карамзин посещает Канта и Гердера, беседует с Лапласом и с Бартелеми, и с академиками, и с якобинцами, он, я думаю, разговаривал и с Робеспьером. Он человек европейской культуры — и это сделалось очень быстро.
Этот процесс, конечно, протекал с трудностями. Когда на престоле оказался Павел I, то он сначала ввел ограничения на французские одежды, а затем пресек все связи с заграницей. Была введена цензура на иностранные книги, путешествия были запрещены. Даже более того, Павел со своим несколько воспаленным умом издал и такой указ: чтобы лошади не смели ездить за границу. Если купцы отправляются на Лейпцигскую ярмарку, то до границы они должны ехать на лошадях Российской Империи, а переезжая границу, должны уже нанимать немецких лошадей. Пример анекдотический, но очень характерный.
После того, как Павел был убит, заграничные путешествия опять стали относительно легкими, хотя уже проходили с некоторыми затруднениями. Но после восстания декабристов Николай I захлопнул эту дверь. Позже известный бюрократ царский министр Валуев (тогда он еще был молод) писал, что не может понять, за какую вину шестьдесят миллионов — а таково тогда было население России — наказаны домашним арестом. И это наказание «домашним арестом» обошлось России очень дорого — оно обошлось возросшей технической отсталостью и в конечном счете севастопольским пора-
441
жением. Вся николаевская империя, «империя фасадов», такая помпезная и такая представительная, пышная и грозная снаружи, оказалась крашеным холстом. Не случайно Александру II пришлось этот «домашний арест» отменить, и уже до 20-х годов XX века Россия была государством с довольно открытыми границами.
Итак, мы посмотрели, как путешествия влияют на искусство людей общаться друг с другом. В следующий раз мы поговорим о кружках и обществах, которые неизбежно возникают для того, чтобы люди как-то находили мосты друг к другу.
Благодарю вас за внимание.
Лекция 5
Добрый день!
В прошлый раз мы говорили о тех формах контактов и общения между людьми, которые возникают во время путешествия. Но основное, конечно, это те формы общения, которые присущи непосредственному коллективу, в котором человек живет. Общение — одна из важнейших сторон культуры. Человек все время общается с другими людьми, и общение — вещь отнюдь не такая простая. Просто — это когда коллектив, в котором человек живет, сложился давно, существует по традиции, как, например, в деревне когда-то было. Там формы общения уже проверенные, они создавались веками: как обращаться к родителям, как разговаривать с соседями, как объясниться в любви, что сделать, если человек умер, что прилично сказать в одной ситуации и нельзя говорить в другой. Все это достается человеку вместе с бытом, с окружающей жизнью, и он чувствует себя уверенно в этом мире, который сам создал вокруг себя, вернее — создали его предки, и он получил его уже готовым. Готовые формы общения создают уверенность для человека. Он понимает людей вокруг себя, понимает ситуацию, в которой находится, и знает, как ему себя вести.
Но когда история развивается быстро, ситуации меняются, традиции сломаны и создаются новые положения, человек не может общаться старыми способами, а новые даются не так легко. И тогда человеком овладевает неуверенность. Он не знает, как ему выразить свои чувства. Он ищет способ, слова для того, чтобы рассказать о своих мыслях; очень часто он себя чувствует как бы без языка, чужим. Это — разлад с самим собой, очень мучительное чувство. После больших исторических переломов требуется большое культурное усилие для того, чтобы человек создал вокруг себя ту коммуникативную сферу, то пространство, где он опять будет уверенно находить себе партнеров и чувствовать, что его понимают. Значительную роль
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 2000. № 19—20. С. 28—34 (как лекция 5) и повторена: Таллинн. 2002. № 26—27 (как лекция 8).
442
в этом культурном, очень напряженном, процессе играет создание малых коллективов.
В небольшом коллективе, который объединяет людей, связанных взаимной привязанностью, образом жизни, симпатиями, родством, традициями, создаются те нормы, которые потом становятся нормами общества. Такие небольшие центры всегда выступают лабораториями культурной жизни, лабораториями способов общения — будет ли это студенческий коллектив на курсе или это группа людей, связанных профессионально, родственно или же какими-то общими интересами по защите своей культуры. Эти коллективы, по сути дела, держат культуру. Там, где нет малых коллективов, там нет и большой культуры. Там, где какой-то большой утюг все выравнивает и где все как будто бы говорят одинаково, на самом деле все — немые. Ведь не случайно такую роль в общении играет поэзия, а поэт — самый индивидуальный из всех. Он, казалось бы, говорит для себя, на своем индивидуальном языке, а потом это становится общим языком. И если нет поэтов, то у народа как бы язык вырван.
В этом смысле и то, о чем мы сегодня будем говорить, имеет отношение к проблемам общения и коммуникации. Это создание небольших коллективов внутри культуры, в частности литературных объединений, небольших групп, литературных и культурных обществ, салонов. Определенная группа людей — как правило, деятели культуры, поэты — создает определенную атмосферу, которая потом выплескивается наружу.
Мы прекрасно знаем, что, скажем, европейский романтизм зародился в нескольких кружках — небольших группах молодых людей. Точно так же и другие культурные явления. В общем, тенденция носителей культуры объединяться в небольшие группы в Европе нового времени начинается с эпохи итальянского Возрождения. Особенно она ощутима с XIV века в Италии. Здесь создается новая культура, появляется новое искусство, и здесь создается настоящий культ небольших групп просвещенных людей.
Гуманисты — они и сами так себя называли, и мы их исторически так называем — это люди разносторонней, высокой культуры: философы, поэты, художники, богословы, знатоки древности, когда-то забытой, а теперь заново воскрешаемой. Но, кроме всего прочего, это люди, которые нуждаются друг в друге и создают подлинную культуру общения. Беседа становится для них таким же важным делом, как для человека средневекового была молитва в храме. Средневековый человек, в первую очередь, общался с Богом. У него для этого тоже были готовые формы. Теперь создается культура человеческая, и надо искать формы общения между людьми. Обращаются к забытой античности, вспоминают платоновскую академию, вспоминают перипатетиков — философов, которые брали своих учеников под руку и, прогуливаясь по саду, учили их, — культуру беседы, диалогическую форму поиска истины — сократическую беседу.
Однако не только вспоминают старое, создается и новое. Это новое предстает приблизительно в таком виде. Люди высокой культуры нуждаются друг в друге. Просвещенная беседа — это и школа мысли, и высшее наслаждение. Люди, собственно говоря, живут для того, чтобы беседовать. Беседа — это занятие мудреца, это высокое призвание, это не безделье и даже не отдых.
443
Беседа приятна, она должна перемежаться посещениями картинных залов, приятным ужином, который тоже — философский ужин, он искрится умными речами. Мы все прекрасно помним «Декамерон» Боккаччо. Группа людей во Флоренции — в городе, охваченном чумой, — удаляется на виллу. Вот уже первая черта — надо удалиться, надо встать чуть-чуть в стороне от других людей. У Боккаччо — чума, а Рабле (другой гуманист) придумает Телемскую обитель — особый немонастырский монастырь, где живут гуманисты, где люди проводят время в высоких размышлениях, отдаваясь искусству и свободе.
Свобода, конечно, преимущество, право, прерогатива гуманиста. Гуманист удаляется на виллу. Не обязательно он должен быть богатым человеком. Правда, меценат может вмешаться, но очень часто эта философская вилла оказывается, в общем, простым домом где-нибудь в сельской местности. Там собираются люди разного типа, но высоко ценящие друг друга, владеющие красноречием Цицерона, прекрасно владеющие латынью, — поэты. Так создается кружок. Эти кружки перерождаются в небольшие научные общества, которые в Италии называли академиями, но которые не были похожи на нашу академию, поскольку не были ни государственными, ни должностными организациями. Они часто имели на поверхности шуточный характер. Одна называлась «Академия кошки», другая — «Академия лопаты» (Accademia della Crusca). Кстати, это особая лопата, которой веют зерно, что имело смысл, так как это было общество родного языка, как мы бы сказали: отвеять плохие зерна, мякину и оставить зерна полновесные. Accademia della Crusca существует и сейчас, существует четыреста лет. Сейчас это прекрасно оборудованное — с компьютерами — научное общество во Флоренции, во дворце Медичи, но в зале Accademia della Crusca стоят стулья, спинки у которых сделаны в виде этих лопат, и на каждой «лопате» у каждого члена академии свой герб. Это продолжает старую традицию, соединяя дружескую шутку с очень серьезными занятиями. Сейчас Accademia della Crusca — один из больших научных центров.
Как переживалась утрата этого общения, хорошо видно по одному из писем известного деятеля Возрождения — Никколо Макиавелли. Макиавелли — государственный деятель, политик, сильный и трезвый ум, патриот Флоренции. Биография его полна превратностей. Однажды, в силу разных обстоятельств, он был вынужден бежать и практически находился в ссылке. Он тоскует больше всего даже не по родному городу (хотя он этот город не просто любит — это патриотизм горожанина маленькой коммуны, а Флоренция — маленькая республика, но она великая!), но по обществу просвещенных друзей. Вот как он описывает свое времяпрепровождение: «Я встаю с восходом солнца и направляюсь к роще посмотреть на работу дровосека». (Дальше он описывает свой день.) «Я иду с книгой в кармане, либо с Данте и Петраркой, либо с Тибуллом и Овидием». (Значит, книга стихов — или латинская, или итальянская, «новый сладкий стиль», новый ренессансный язык). «Потом захожу на постоялый двор». (Несколько пропускаю.) «После обеда я возвращаюсь снова на постоялый двор, где обычно уже собрались хозяин, мясник, мельник и два кирпичника. С ними я провожу остальную часть дня, играя в карты». (Дальше он очень нелестно отзывается об этом обществе
444
и говорит, что его жизнь должна погибать среди этих людей.) «С наступлением вечера я возвращаюсь домой и иду в рабочую комнату. У двери я сбрасываю крестьянское платье — все в грязи и слякоти, облачаюсь в царственную одежду и, переодетый достойным образом, иду к античным дворам людей древности». (То есть он идет в свою библиотеку.) «Там, любезно ими принятый, я насыщаюсь пищей, единственно пригодной для меня, для которой я рожден. Там я не стесняюсь разговаривать с ними». (Этот образ будет долго держаться: книга — собеседник, и если нет просвещенного общества, то моим просвещенным обществом станет книга.) «Я не стесняюсь разговаривать с ними и спрашивать о смысле их деяний, а они, по свойственной им человечности, отвечают мне». Humanitas — это и человечность, и вместе с тем гуманитарность, а гуманитарность — это значит все высокое, что есть в человеке. Слово «человечность» чуть-чуть неточно передает этот торжественный смысл. «И на протяжении четырех часов я не чувствую никакой тоски, забываю все тревоги, не боюсь бедности, меня не пугает смерть, и я весь переношусь к ним».
Это мир культурного общения, который создает ритуал разговора и ритуал переписки: появляется особое искусство частного письма. Между прочим, мы это искусство сейчас в значительной мере утратили, как мы утратили искусство разговора. А дальше мы увидим, как веками европейской культуры создавались эти искусства.
Эта культура выплескивается за стены Флоренции и за пределы Италии и становится достоянием европейской культуры в целом. Она переносится в Германию. Классиком ее делается Эразм Роттердамский. Посещение мудрецом мудреца становится ритуальной формой. Эразм едет к Томасу Мору — они знакомы по переписке, но никогда друг друга не видели. И Томас Мор, говоря с незнакомцем и пораженный его умом, восклицает: «Ты или сам дьявол, или Эразм!» — потому что другого такого мудреца найти нельзя.
Дальше мы можем перейти к следующему этапу, перенестись во Францию. Во Франции появляются общества людей, объединенных духовными интересами и культивирующих искусство общения, которое становится, по сути дела, главным искусством — оно даже выше поэзии, выше других искусств. Это искусство жизни, оно заполняет целый XVII век. Причем происходит очень интересная вещь. С одной стороны, королевская власть — Людовик-«солнце», а до него еще кардинал Ришелье, как бы предъявляя права на монополию культуры, хотят монополизировать общение. Создается придворная, этикетная культура — этикет, построенный на очень утонченной системе выражений и имеющий свою прелесть. Придворная культура эпохи Людовика XIV сочетает безусловный культ короля с утонченной вежливостью, которая как бы заменяет равенство. Двор привлекает к себе поэтов, особенно театр, но важнее еще другое. По инициативе Ришелье создается Французская академия, которая до сих пор существует и которая является не академией наук, а опять-таки обществом родного языка. Это общество ревнителей родного языка — тех, кто хранит язык, очищает его и создает как бы единую французскую поэтическую, литературную речь, которая достойна единого абсолютного государства. Члены Академии имеют официальные титулы «бессмертных», число их ограниченно — сорок чело-
445
век. Все обставлено очень торжественно. Литературное движение идет по этому академическому руслу, и Академия сыграла во Франции огромную роль, но все-таки рядом идет живое литературное общение и в совершенно неожиданном направлении.
В первую половину XVII века (в 1765 году человек, о котором мы сейчас скажем несколько слов, скончался) зарождается так называемый «Голубой салон» маркизы Рамбуйе. Салон, который возникает, — явление для культуры новое, хотя и связанное с ренессансной традицией и с литературными обществами Маргариты Наваррской. Что в нем нового? Во-первых, это неофициальное общество и даже оппозиционное. Ришелье на него смотрит очень косо, и у мадам Рамбуйе были даже опасные моменты в ее биографии, поскольку страна еще помнит Фронду, и аристократическая оппозиция для правительства — очень тревожная вещь. Но политическая оппозиция не играет большой роли в «Голубом салоне». Это культурная автономия.
«Голубой салон», во-первых, совершенно меняет отношение женщины и мужчины. В центре салона — и это останется чертой салона навсегда — стоит хозяйка, женщина, которая меняет свою культурную роль. Женщина как предмет поклонения, женщина, приравненная к Богоматери, культ дамы — это все знало средневековье. При этом превознесенная женщина могла быть выше мужчины, но не могла быть равной ему. Она обладала некоей идеальной властью и реальным бесправием. Женщины из салона мадам Рамбуйе получили прозвание прециозниц. Их высмеял Мольер в «Смешных жеманницах», — с позиции двора, он создал пьесу, приятную королю, представив этих женщин в виде уродливых карикатур (правда, потом он сам оправдывался, что имел в виду не их, а только провинциалок, которые им подражают).
Это ученые дамы, они, прежде всего, увлечены наукой. Они хотят интеллектуально встать рядом с мужчиной, изучают латынь, астрономию. Один из современников жалуется, что если перед дамой из салона предстанут воин, изрубленный в бою, щеголь, надушенный и украшенный лентами, и аббат, говорящий по-латыни, то наибольший успех в любви будет, конечно, у аббата, потому что он умеет занять разум. Эти дамы занимаются науками и демонстрируют нежелание становиться предметом поклонения или, по крайне мере, включаться в обычное женское амплуа и считать, что любовь — самое главное в жизни. Они мучают своих поклонников. Например, дочь мадам Рамбуйе мучила своего жениха девять лет, не увенчивая его верной страсти, а между тем культ ее процветал, ей посвятили целую книжку — она называлась «Гирлянда» (несколько десятков стихов в ее честь).
Салон — это мир замкнутый. Входя сюда, все меняют имена, и имена берутся из романов. Здесь царствуют поэты, а не воины. Здесь разночинец-поэт Вуатюр находит равное, даже почетное место, а в аристократических кругах его чуть палками не бьют, потому что он не дворянин.
Салон XVII века — это как бы ранняя форма женского движения. Вместе с тем это и форма создания совершенно новой системы отношений между мужчиной и женщиной — системы, основанной на интеллектуальном равенстве и освобожденной от обязательной любви. Представление о том, что кроме любовных отношений между мужчиной и женщиной других отноше-
446
ний быть не может, это и есть то, с чем салон борется. Конечно, мода есть мода, и это прециозное женское движение приобретает очень часто карикатурные и смешные формы, над чем очень смеялись современники — в основном мужчины или же придворные. И содержание салона еще дилетантское, еще как бы общеобразовательное. Но на самом деле это было серьезное движение.
Новый этап — в XVIII веке. XVIII век — век философов. Двор бледнеет и уже не может состязаться в культуре с салоном. Академия приобретает известную автономию; правда, уйдя из-под власти двора, она попадает в когти ужасных дамских интриг. Выбор академика становится настоящей борьбой салонов, столкновением женских интересов, поскольку каждый салон имеет хозяйку и честолюбиво претендует на некое отмеченное положение. Салон становится центром культурной жизни, прежде всего — жизни философской. Меняется облик хозяйки салона. По-прежнему в центре салона находится дама. Но это уже, как правило, дама второй половины жизни, блестящая умом, характером, иногда властностью, а не красотою. Вольтер даже однажды ядовито сказал, что хозяйка салона — типичная женщина, которая вместе с закатом своей красоты приветствует восход своего ума. Но не следует думать, конечно, что салон совсем лишен и прелестных дам.
Тут я бы хотел напомнить одну романтическую историю. В начале XVIII века французский дипломат, гуляя в Константинополе по базару, купил продававшуюся там черкешенку — девочку, ей было, видимо, лет шесть. Она не говорила, разумеется, ни на каком языке, кроме родного, а в Константинополе никто этого языка не знал, и откликалась на имя Гайде. Он привез ее в Париж, отдал на воспитание своим родственникам. Видимо, как и все молодые девушки, она была отдана в монастырь. Это было обязательное женское воспитание в этом кругу: несколько лет в монастыре, где девочек учили игре на клавесине, вышиванию, пению. Он снова уехал в Турцию, потом вернулся — уже больным — и вдруг вспомнил, что купил ее, и в очень нежных, но настоятельных письмах говорил, что он хочет быть для нее и отцом и мужем одновременно. На самом деле она стала только его сиделкой, потому что он был уже болен и полубезумен. Ее крестили, дали ей имя Шарлотта, но это имя не удержалось, а имя ее во французском произношении стало Аиссе. И вот как мадемуазель Аиссе она вошла в историю. Вскоре она умерла от чахотки, но потом были обнаружены ее письма, которые оказались одним из сокровищ литературного творчества салона.
История ее была романтична. Она полюбила кавалера Эиди, а он был мальтийский рыцарь. Как мальтийский рыцарь он не мог жениться. Любовь их была очень постоянной. У них родилась дочь, хотя и любовь, и существование дочери — все было покрыто тайной. Если бы не ее прелестные письма, которые рисуют прекрасно внутреннюю жизнь салона — сочетание высокой культуры и мелких сплетен (поскольку замкнутый мир одновременно способствует и выработке дифференцированного, утонченного общения, и вместе с тем мельчит интересы), — о ней вряд ли бы вспомнили.
Париж этой поры имел образцы разных салонов. Тут можно назвать и мадам Жоффрен, женщину недворянского происхождения, но вышедшую замуж за аристократа, умную, властную, которой Екатерина II писала письма
447
как сестра сестре, которая в своем салоне пригревала будущего короля Польши Станислава Августа Понятовского. Когда он был избран королем, он писал ей: «Маменька, вот я и король, не сердитесь на меня». Но там бывали и Вольтер, и Дидро. Салон становился территорией, на которой властвовала философия. Философия же была реальным правительством Европы. Короли дрожали перед философией. Вместе с тем здесь создавался, как Пушкин однажды выразился, «разговор высшей образованности»1 (умение и культивирование точного слова, острого ума). Не случайно человек этого салона получает кличку «l'esprit fort» — «сильный ум».
Но, конечно, салон — это только проходящий этап. Плебей Руссо в салоне не ужился. Следующим этапом будут другие организации. В Париже литературное общение перейдет в кафе, а затем в клубы, а затем в политические общества и в Конвент. Значительная часть деятелей революции — литераторы. В Германии будут создаваться общества, небольшие кружки так называемых штюрмеров — юношей растрепанных и бледных, с горящими глазами, готовых штурмовать весь мир. Как сказал один из героев трагедии Шиллера «Разбойники»: «Германия станет республикой, рядом с которой и Рим, и Спарта покажутся женскими монастырями»2, то есть Германией героев.
Тогда же, в XVIII веке, литературные общества начинают возникать и в России. Но в Германии и в Италии, в России и в Венгрии литературные общества приобретают в каждой стране свой характер. Они все развиваются как бы под тенью французского салона. XVIII век — это век Франции, европейская культура говорит на французском языке. Конечно, патриоты осуждают это, но и сами говорят на французском языке. Фридрих Великий, прусский король, который так высмеивал этот modern Sprache, этот модный язык, где немецкие слова мешались с французскими, сам не пользовался им по очень простой причине: он все свои сочинения писал по-французски.
Французский язык — язык образованности, но, конечно, не только язык образованности, но и язык щеголя, и пустой головы. Русский сатирик Николай Иванович Новиков напишет о молодом поросенке, который уехал для образования сердца и разума в Париж и вернулся оттуда «совершенной свиньей». Совершенное на языке той эпохи значит законченное и вместе с тем — образованное. Значит, молодой человек уехал диким поросенком, вернулся образованной свиньей.
И все-таки французский салон остается как бы общеевропейской культурной нормой, хотя нигде в Европе он не повторяется. Салон в таком виде, как я сказал, это чисто французское явление. В России литературные общества отлились в свою, иную, отличающуюся от французской, форму и нашли свой облик не сразу. В XVIII веке литературное общество еще только ищет свои формы, и очень часто это — объединение родственников, поэтов, находящихся в каких-то дружеских и родственных связях. Таков кружок Державина, где объединены поэты, женатые на сестрах или связанные длительной внелитературной дружбой. Иногда в поместном быту играет роль соседство — люди
1 Пушкин А. С. Рославлев // Пушкин А. С. Т. 6. С. 203.
2 Шиллер Ф. Разбойники // Шиллер Ф. Собр. соч.: В 7 т. М., 1955. Т. 1. С. 382.
448
объединяются по признаку соседства. Иногда объединяются вокруг какого-то центра. Таким центром будет Московский университет.
Идут поиски, и подлинные формы литературного движения выкристаллизовываются только к концу века. Но что очень важно, литературное общество, литературное объединение в России с самого начала будет объединением молодых писателей — писателей, которые еще не обрели известности и которые объединяют свои силы для поисков какого-то нового пути. Как складывается этот новый путь, поговорим в следующий раз.
Благодарю за внимание.
Лекция 6
Добрый день!
В прошлый раз мы говорили о литературных кружках, салонах, обществах как о тех культурных центрах, в которых вырабатывается система общения, некие коммуникативные нормы, некие идеальные обращения и ритуалы. Ведь если мы посмотрим литературу, даже не столько литературу, а дневники, письма, мемуары, любовные письма начала XIX века, то обнаружим, что люди выражают свои искренние чувства с помощью книг, которые они прочли. Человек, пишущий любовное письмо, чаще всего пользуется выражениями из романов. И это отнюдь не означает, что он теряет искренность. Письмо Татьяны к Онегину дышит искренностью. Помните, у Пушкина: «И в необдуманном письме / Любовь невинной девы дышит»2. Однако Татьяна выражает свои чувства готовыми литературными формами. Ведь не случайно Пушкин пишет:
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной
себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть...3
В жизни, в быту мы знаем, что люди находят для себя готовые формы выражения в литературе, и в этом великая роль литературы. Писатель создает идеальные формы общения и как бы дает людям мост от одного человека к другому. Поэтому литературные кружки интересны не только для истории литературы: они отражают историю общества, жизнь людей, их менталитет, их мысли. В этом смысле история литературных обществ представляет очень большой интерес.
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 2001. № 21—22. С. 48—55 (как лекция 5).
2 Пушкин А. С. Т. 5. С. 65.
3 Там же. С. 59.
449
Как я уже говорил в прошлый раз, в России литературные общества начали складываться в середине XVIII века, и в основном это были общества молодых литераторов. Характерная для французского салона черта: зрелая, умная, энергичная, философски просвещенная дама собирает вокруг себя философский цвет и украшает свой салон, как букет, такими цветами: тут у нее и Дидро, и Даламбер, и Бюффон, — красноречие, острые ответы. Это не характерно для русского салона. Вообще сам салон еще не сложился. В XVIII веке женщина-литератор в России — очень редкое явление; чаще всего, повторяю, это молодые писатели.
В этом смысле интересно издание, которое выходило в течение 1763 года и называлось «Невинное упражнение». Оно могло бы быть представлено в привычных формах французского салона, поскольку за этим журналом стояло вполне определенное лицо — княгиня Дашкова.
1763 год — это год коронации Екатерины II. В 1762 году произошли несколько неприятные события: дворцовый переворот, убийство законного императора Петра III. Екатерина II взошла на трон, замаранный кровью, и это надо было искупить пышными коронационными торжествами. С коронацией немножко помедлили, чтобы забылось убийство. Коронация, как всегда, проходила в Москве, двор переехал из Петербурга. Вместе с двором переехала и княгиня Дашкова, подруга Екатерины, активная участница переворота, но женщина самолюбивая, очень тщеславная, образованная, но не умная, по-моему, хотя сейчас ее очень любят хвалить и представляют чуть ли не философом в юбке. Она, конечно, была философски образованна, на главных европейских языках говорила и писала. В тот момент она — вдохновитель литературы, претендует на то, чтобы Екатерина ей отдала, так сказать, идеологию на откуп. Они быстро поссорятся. Но, несмотря на то что за журналом стоит княгиня Дашкова и сама публикует в нем без подписи свои произведения, журнал все-таки имеет другой облик.
Это журнал неопытных молодых литераторов, которые совокупными усилиями желают пробить дорогу в литературе. Такие люди, как Ипполит Богданович, который, видимо, и написал предисловие — «Письмо к читателю», начинавшееся словами: «Некоторые молодые авторы, при поступлении своем в письменную республику...» И дальше говорится, что некоторые молодые авторы решили объединить свои силы, представляют свои первые опыты на суд читателя и просят не беречь их от критики, а напротив — подвергать их суду. Это очень типично. В дальнейшем мы будем встречать такие группы молодых писателей в течение очень долгого времени. И кружок братьев Тургеневых «Дружеское литературное общество», и большинство из декабристских литературных обществ, и «Зеленая лампа», в которую входил Пушкин, и «Арзамас», а потом кружок Станкевича и другие общества — это всё будут общества молодежные. Молодые писатели, ищущие путей, — об этом мы сейчас немножко поговорим.
Среди таких обществ следует упомянуть очень яркое, хотя кратковременное, «Дружеское литературное общество». Оно возникло в Москве из тесного дружеского кружка, который сложился в самом конце павловского царствования, где-то около 1800 года. Время было очень опасное. Однако Павел I, человек взбалмошный, более всего был опасен для тех, кто ему попадался на
450
глаза, поэтому в Москве можно было жить относительно спокойно. Хотя полицейский надзор существовал, но в ту пору он не мог перешагнуть порога дворянского дома. Дворянский дом был настоящей крепостью, и шпион туда доступа не имел. Поэтому иностранцы в павловское время изумлялись: господство террора, пресса совершенно задушена, журналы почти полностью прекратили выход, но за порогом дворянского дома говорят исключительно свободно — никто не стесняется, здесь все свои.
Московская атмосфера поддерживается существованием университета, который тоже представлял собой растущий культурный центр, но центр отчасти официозный. Друзья все связаны с университетом: братья Тургеневы (сыновья директора — тогда в университете был не ректор, а директор), молодой, начинающий академическую карьеру Мерзляков (в будущем блестящий профессор, знаток древних языков), молодой Жуковский, Андрей Кайсаров, Воейков. Это общество уже и потому мы можем упомянуть, что из молодых людей (а их было немного — человек восемь, считая совсем юных) два потом были профессорами в Дерпте. Из этого общества вышли крупные деятели — например, бесспорно гениальный юноша, рано умерший, поэт Андрей Тургенев. Позже в крепости декабрист Кюхельбекер в дневнике записал, что если бы смерть не унесла Андрея Тургенева так рано, он затмил бы Жуковского1.
В университете имелись официозные литературные объединения, а кружок был дружеский, противоположный официальному. Молодежь предпочитала собираться не в казенном помещении и даже не на директорской квартире под внимательным оком родителей. Родители были строгие. Иван Петрович Тургенев был масон, человек очень высоких моральных требований, и не любил сборищ. У Жуковского вообще не было такого просторного помещения. Собирались у Воейкова. Около Новодевичьего монастыря у него был маленький собственный дом с развалившейся крышей, так что дождь проходил насквозь, но зато там молодежь могла пить пунш, произносить речи о любви к отечеству. Речи опасные — шел последний период павловского царствования, и говорили не только о патриотизме, но и о свободе, и о необходимости пожертвовать жизнью за свободу, читались стихи. И здесь же высказывались интересные литературные мысли. Сами руководители (чуть-чуть старше других были Андрей Тургенев и Мерзляков) пережили бурное увлечение Шиллером и немецкой предромантической литературой. «Разбойники» и «Коварство и любовь» были их настольными книгами, а затем, созревая умственно, они быстро перешли к Шекспиру. Андрей Тургенев переводил «Макбета». Общество вырастило в своих стенах и романтизм Жуковского, и гражданскую поэзию Мерзлякова и рано умершего Андрея Тургенева.
В обществе же выросли и два будущих профессора Тартуского университета. Один оставил по себе очень добрую память, а другой — очень плохую память. Андрей Сергеевич Кайсаров был человек замечательный. Он из Москвы отправился в Геттинген, поступил в университет, быстро выучил
1 Кюхельбекер В. К. Дневник. 1832. 2 июля // Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 153.
451
латинский язык, поскольку это было необходимо, и в 1806 году уже защищал диссертацию «De manumittendis per Russian servis» («О необходимости освобождения рабов в России»). Затем он учился в Эдинбурге, странствовал по Европе, был избран профессором в Дерпте (Тарту), потом погиб во время наполеоновских войн в партизанском отряде своего брата, полковника Кайсарова. Другой — Александр Федорович Воейков, тоже преподаватель русской литературы в Дерпте, — оставил дурную память. Это был умный, злоязычный, исключительно беспринципный человек, сыгравший роковую роль в биографии Жуковского. Но мы о нем еще немножко вспомним, когда поговорим о салоне его жены.
Общества, о которых мы сейчас говорим, имели каждое свое лицо. «Дружеское литературное общество» было романтическим и героическим. Но среди возникших позднее объединений молодых литераторов было заметно и направление веселое, комическое, иногда даже карнавальное, как теперь принято говорить. Оно тоже имело свою традицию. Во Франции XVIII века наряду с салоном существовали и шуточные общества. Их было много, они носили такие шуточные названия, как «Орден мухи в меду», и другие. Самым знаменитым было общество дочери мадам Жоффрен баронессы Ферте-Эмбо, которая основала «Орден рыцарей Лантюрелю». Основательница его присвоила себе титул «ее экстравагантнейшего величества лантюрелийского, магистра Ордена и самовластной повелительницы всяческих глупостей». Это общество интересно тем, что в него вступил Павел I, тогда еще великий князь Павел Петрович, путешествовавший в Европе под именем графа Северного.
Эти экстравагантные общества имели тоже свою особую окраску. Веселье связывалось с непринужденностью и свободой, с раскованностью. Общество весельчаков окрашивалось, особенно в России, в тона политической независимости. Это заметно в таких обществах, как «Арзамас» и «Зеленая лампа». Оба общества шуточные, оба возникли после наполеоновских войн — «Арзамас» в 1815 году, «Зеленая лампа» — несколько позже. Оба отмечены участием Пушкина, правда в «Зеленой лампе» Пушкин участвовал активно, а в «Арзамасе», кажется, и не был ни разу, а если и бывал, то только раз. Общества эти соединяли литературные интересы и стремление отгородиться от тех, кто их недостоин, — некий дух элитарности, со свободой обращения внутри и с разнообразными шуточными обрядами. В «Арзамасе» члены меняли имена, в обществе они переставали быть Жихаревым, Батюшковым, Дашковым, Жуковским, а становились Светланой, Кассандрой, Ахиллом. Имена брались из баллад Жуковского. Итак, шуточные обряды, обязательный ужин, который заканчивался ритуальным поеданием жареного гуся — ибо Арзамас, провинциальный город в Нижегородской губернии, славился на всю Россию морожеными гусями.
Эти шуточные обряды скрывали и серьезную сущность. Они создавали облик литературного мира, независимого от официальности, защищенного весельем и вместе с тем отмеченного элитарностью. Эта последняя сторона раздражала декабристов, которые были люди серьезные, шутить не очень были расположены, и заседания типа арзамасских казались им пустыми. В этом смысле «Зеленая лампа» представляла интересное переходное
452
объединение — отчетливо продекабристские настроения, очень серьезные доклады (там, например, читались утопии, прямо касающиеся будущего строя России) сочетались и с безудержным весельем, и с отчетливой свободой поведения.
Эти общества, а их было много, имели рядом с собой и некую конкурирующую форму литературного объединения. Общества, о которых я говорил, отмечены одной чертой — они не только молодежные, не только литературные, но и мужские. Ни в «Арзамасе», ни в «Зеленой лампе», ни в «Дружеском литературном обществе» нет ни одной женщины, хотя молодые люди имели и романы, и увлечения. Члены «Дружеского литературного общества» все были влюблены и даже пытались одну девицу освободить от деспотического влияния ее матери и похитить, разумеется в высших нравственно-идейных, эмансипационных видах.
Конкурирующей организацией был литературный салон. Он возник в формах для нас уже более привычных — как открытый дом с хозяйкой, с фиксированными днями посещения, с относительно устоявшимся кругом посетителей, но при этом без обязанности являться в дружеское собрание. В обществе ведется протокол, там есть секретарь, там произносятся речи, критики, антикритики — это заседание. Салон всегда имеет свободную форму. Здесь можно было бы упомянуть несколько салонов интересующей нас эпохи.
В Петербурге был знаменит салон Алексея Николаевича Оленина. Оленин — вельможа, даже бюрократ, занимающий много должностей (совместительство для вельможи тогда не считалось грехом, тем более что тогда на своем совместительстве он гораздо более денег терял, чем приобретал). Оленин был и директором Публичной библиотеки, и президентом Академии художеств, а потом возглавлял и Государственный совет. Он был ученый-археолог, правда любитель, но осведомленный, покровительствовал историкам. Оленин, весь «покрытый» орденами, был человек маленького роста, имел незначительную внешность. У него была жена, строгая, крупная, высокая женщина, и очень милые дочери, тоже все маленького роста, так что один злой остряк сказал, что через два поколения их надо будет подбирать с пола, послюнявив палец. У Оленина и в Петербурге, в его доме, и особенно в загородной мызе Приютино (Приютинская мыза — это в сторону Выборга от Петербурга) бывали Крылов, Гнедич, Батюшков, актеры, а также поэты, певцы, историки, археологи. Крылов там участвовал в домашних спектаклях, как правило в роли комических старух, иногда выступал с импровизациями. Обстановка была абсолютно свободная. Каждый делал что хотел. Ужинали за маленькими столиками, столик на двоих, так что никакого ритуала. Хозяева подчеркивали, что приходить, уходить, заниматься чем угодно гости могут в любое время. Если приглашались артисты, то не затем, чтобы они выступали. Если кто-то читает стихи, то не потому, что он это должен делать. Артистическая свобода и такой сельский оттенок — дочери Оленина сами доят коров, на стол всегда подаются свежие сливки. Правда, гостей много, и иногда сливок не хватает. Приютинский дом, о котором и Батюшков пишет в стихах, это такая отдушина в бюрократическом, сухом Петербурге.
453
Другая интересная «отдушина» — тоже салон — связан с Тарту. Я говорил о том, что Воейков, по протекции Жуковского и его приятелей (прежде всего Александра Ивановича Тургенева), сменил в Дерпте убитого Кайсарова, принес массу зла Жуковскому и оставил дурную память в университете. Он был зол, не умел ладить с людьми — насмешник, а жена его была прелестна. Она была сестрой Маши Протасовой, которая не могла соединить свою судьбу с Жуковским, потому что он был беден и, кроме того, был слишком близким ее родственником. Мать не дала разрешения на брак. Маша вышла замуж за очень хорошего человека, за дерптского хирурга, профессора Мойера. О Мойере потом с огромной теплотой вспоминал Пирогов. Мойер был действительно замечательный, культурный человек, хороший хирург, хороший пианист, исключительно внимательный к своей жене, понимавший сложность ее сердечных переживаний, приятель Жуковскего. Жуковский со своим мягким, женственным характером смог стать другом дома, хотя это доставляло ему огромные страдания.
И вот в этом тонком мире людей с нежными душами появилась просто хамская натура Воейкова. Он женился на прелестной Сашеньке Протасовой — Светлане (в балладе Жуковского «Светлана» имеется в виду Саша), переехал в Дерпт и поссорился со всеми сразу. Интриган был ужасный. Но вокруг Александры Воейковой сложился очень милый круг молодых студентов всех национальностей, представленных в Дерпте. Молодые люди были, конечно, в нее влюблены. Влюблены в нее были не только молодые, влюблен был Александр Иванович Тургенев, который так и не женился из-за этого. И молодой Языков, но он, правда, влюблялся во всех по очереди.
Для Языкова Дерпт стал особой страной. Та атмосфера свободы, которую он здесь вдохнул, была в значительной мере связана с салоном Александры Воейковой, которую он не случайно называл своей музой. Именно в Дерпте Языков написал такие стихи:
Свободы гордой вдохновенье!
Тебя не слушает народ:
Оно молчит, святое мщенье,
И на царя не восстает.
Пред адской силой самовластья,
Покорны вечному ярму,
Сердца не чувствуют несчастья
И ум не верует уму.
Я видел рабскую Россию:
Перед святыней алтаря,
Гремя цепьми, склонивши выю,
Она молилась за царя1.
Здесь очень интересна фраза «...и ум не верует уму...». Это мысль о том, что в рабском мире нет контактов между людьми, нет возможности общения,
1 Языков Н. М. Элегия // Языков Н. М. Поли. собр. стихотворений. М.; Л., 1964. С. 124—125.
454
что условием общения является свобода. Такую свободу Языков почувствовал здесь и выразил это в стихотворении «Дерпт»:
Моя любимая страна,
Где ожил я, где я впервые
Узнал восторги удалые
И музы песен и вина!
Мне милы юности прекрасной
Разнообразные дары,
Студентов шумные пиры,
Веселость жизни самовластной,
Свобода мнений, удаль рук,
Умов небрежное волненье
И благородное стремленье
На поле славы и наук,
И филистимлянам гоненье.
Мы здесь творим свою судьбу,
Здесь гений жаться не обязан
И Христа ради не привязан
К самодержавному столбу!
Приветы вольные, живые
Тебе, любимая страна,
Где ожил я, где я впервые
Узнал восторги удалые
И музы песен и вина!1
Атмосфера салона Воейковой, конечно, не только и даже не столько политическая, — она исполнена парящего в воздухе духа влюбленности, и хозяйка салона здесь — не дама на склоне лет в духе французских хозяек салонов XVIII века. Вместе с тем хозяйка салона не может привлекать только прелестью лица. Сашенька Воейкова образованна, чувствительна, она музыкантша, предмет поэтического поклонения и хорошо чувствует поэзию. Атмосфера свободы, любви и поэзии создает тот шарм, который присущ этому салону.
Можно было вспомнить еще один салон, уже за гранью декабрьских событий. Трагические события 14 декабря на Сенатской площади — это разгром литературы (литература фактически потеряла свой цвет) и усиление жандармской слежки. Литературные общества почти исчезают. Младшие братья декабристов, московские философы, известные под названием «любомудров», сожгли все свои протоколы и распустили общество. Жандармские осведомители очень следят и фиксируют, с кем встречаются писатели. Писатели стараются не встречаться, как пишет один из осведомителей, при встречах стараются делать вид, что незнакомы. Даже знакомства опасны.
На этом фоне возникает в Москве салон Зинаиды Волконской (Волконская — по мужу, Белосельская-Белозерская —• по отцу). Отец — интересный, но «шалунишка» всю жизнь был, французские стихи писал так, что Вольтер его хвалил, дипломатом пытался быть — все у него получалось боком; такой
1 Языков Н. М. Поли. собр. стихотворений. С. 166.
455
космополитический дилетант (образованный шутник, деньги все протратил). А дочь была настоящая красавица, образованная, писала по-русски и по-французски — была французская писательница и друг Гоголя, Пушкина, Мицкевича, создавшая в Москве, в своем доме, как бы античный храм, где ее уму и красоте поклонялись и Чаадаев, и Мицкевич, и молодой Хомяков, и Пушкин писал ей стихи. Это был дом, где искусство оттесняло ледяную жандармскую ночь. В салоне в эту пору, конечно, никакой политики не было. Но, слушая свободную импровизацию Мицкевича (Мицкевич импровизировал по-французски и по-польски — образованные русские люди, конечно, знали польский язык в ту пору), его встречали (а он был ссыльный, опальный поэт) как брата. Салон Зинаиды Волконской грел воздух в Москве точно так же, как салон вдовы Карамзина в Петербурге.
Салоны превращаются в оазисы. Таким оазисом делается в Петербурге салон Елизаветы Михайловны Хитрово, дочери Кутузова. Это место, где Пушкин будет отогреваться душой не только потому, что Елизавета Михайловна, замечательнейшая женщина, влюблена в него. Это была одна из немногих женщин, которая не только любила Пушкина (его любили многие), но которая понимала его масштаб и ценила в нем гордость русской, европейской поэзии. Кроме того, ее дочь Долли была замужем за австрийским послом. В доме австрийского посольства — это как бы экстерриториально — Елизавета Михайловна занимала первый этаж, Долли с мужем — второй. Фикельмон, муж Долли, получал все европейские журналы и газеты без цензуры. Здесь Пушкин, а он был напряженно включен в политику, получал новейшие европейские сведения. Здесь он общался с тем кругом лиц, который действительно был ему в Петербурге интересен, — с европейскими послами. Ближайшее пушкинское окружение 1830-х годов— это дипломаты. Очень интересны отзывы дипломатов о нем. Они знают, что Пушкин поэт, но оценить не могут, потому что не читают по-русски, однако видят в нем острого политического мыслителя — человека, который бы с успехом занял место на скамьях любого парламента. Это та сторона, которая, конечно, русскому современнику была неизвестна. Помните, как горько шутил каторжник Лунин: «Теперь в официальных бумагах называют меня: государственный преступник, находящийся на поселении. Целая фраза возле моего имени. В Англии сказали бы: Лунин, член оппозиции»1. Коротко и ясно.
Таким образом, литературный салон оказывается большой культурной силой, но все-таки постепенно он устаревает. Он связан с культурой дворянской, аристократической, а она к 1830-м годам уже на своем закате. И опять вперед выдвигается кружок молодежи — молодого Герцена, Станкевича и Белинского. Кружок братьев Сунгуровых — это уже кружок, который приводит своих членов на каторгу; или кружок петрашевцев, где начинается с литературного чтения, но тоже кончается каторгой. И литературное общество превращается в общество политическое.
Благодарю за внимание.
1 Лунин М. С. Письма из Сибири. № 7. 16 июня 1838 // Лунин М. С. Письма из Сибири.М., 1987. С. 6.
456
Лекция 7
Добрый день!
Продолжим наши беседы. Мы говорили о разных видах общения, о контактах между человеком и человеком. Но сейчас нам предстоит подумать еще об одном виде контактов, очень существенном. Люди могут общаться, непосредственно видя друг друга и разговаривая. Это общение обладает крупными преимуществами, поскольку мы не только слышим слова, но и видим мимику, жесты. Это очень важно, поскольку слова могут говорить правду, а могут и лгать. Когда мы с кем-то разговариваем, нам очень важно знать, можем ли мы ему верить. Поэтому мы внимательно следим не только за словами, но и за выражением глаз, за выражением лица, и все мы знаем, что если надо скрыть истину, то это по телефону всегда сделать легче, поскольку тот, кто слышит, он слышит только слова и не видит лица. Но существует большая область общения людей, когда они друг друга не видят, когда они находятся в контакте через какое-нибудь посредство, главным образом через посредство письма, какого-то текста. Значительная часть общения между людьми связана с надписью, бумагой, письмом, книгой, рукописью, а теперь еще и с магнитофоном, с телефоном, с пластинкой, с техническими средствами. Между человеком и человеком оказывается некий посредник. Это коренным образом меняет ситуацию общения, создает и новые трудности, и новые возможности.
Прежде всего, письмо. Человек пишет письмо другому человеку. Он берет лист бумаги, и оказывается, что не все, что можно так легко сказать, можно написать; оказывается, что для того, чтобы написать, чтобы выразить свои определенные мысли и чувства, нужны какие-то навыки, и навыки не совсем такие, которые годятся в разговоре. Письма надо уметь писать. Между прочим, искусство писать письма, которое достигло такого совершенства в XVIII и XIX веках, сейчас в значительной мере утрачено. Мы мало пишем письма. Мы пользуемся телефоном, телеграфом и не привыкли выражать в письмах чувства. Как правило, наши письма сузили свою тему до фактического, практического сообщения, до некой деловой информации. Нам стало как-то неудобно останавливаться в письмах на неделовых вещах, это кажется сентиментальным и неуместным. Это приводит к тому, что значительная часть культуры общения между людьми пропадает. Для этого есть причины, но сейчас будем говорить не об этом.
XVIII и XIX века были в значительной мере веками писем. Это было связано, с одной стороны, с усовершенствованием почтовой техники — усовершенствовались дороги и почтовое сообщение, которое тогда, нужно сказать, достигло большого совершенства, о чем с грустью мы можем только вспомнить, потому что, к сожалению, сейчас не только наша культура письма деградировала, но деградировало и почтовое сообщение. Должен сказать, что письмо из Петербурга в Дерпт шло почти с такой же скоростью, с какой сей-
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 2001. № 23. С. 14—21 (как лекция 5).
457
час идет письмо из Ленинграда в Тарту, хотя тогда его везли на лошадях, а теперь — не знаю — авиа или какое-то другое сообщение. Итак, усовершенствование почты. Были, в общем, твердо упорядоченные дни отправления и получения писем: они назывались «почтовые дни» и были два раза в неделю. День отправления писем человек уже заранее планировал и в этот день, как правило, не занимался другими делами. Пушкин, помните, писал: «почтовый день — мой черный день» — надо писать письма. Письма приходили регулярно.
Правда, нужно сказать, что и в России (особенно), и в Европе в целом с XVIII века развилась эта гадкая манера проверять письма на почте. Это называлось «черным кабинетом» и процветало в России. «Черный кабинет» создал почт-директор Иван Пестель, увы, отец декабриста Павла Ивановича Пестеля. Но в Пруссии тоже читались письма, правда не так искусно. Когда один из иностранных гостей пожаловался Екатерине II на то, что его письма приходят распечатанными, и Екатерина сделала выговор Пестелю, то тот отвечал, что это — не «у нас», «мои» распечатывают так. что не заметишь. Но распечатывали письма систематически, и даже великий князь Константин когда писал своему бывшему учителю Лагарпу в Швейцарию, то иногда приписывал: не удивляйтесь, что пишу откровенно, письмо до Берлина пойдет с оказией, а дальше уж писем, кажется, не читают.
Письма читались систематически, поэтому одновременно с почтовым сообщением возникало так называемое сообщение по оказии, когда письма везли знакомые, друзья. Пропадала скорость, зато выигрывала безопасность. Пушкину принадлежит каламбур: живучи в Азии, сходнее по оказии. Дело, конечно, не только в «черных кабинетах», на которые, в общем, не обращали внимания. Хотя, когда вы заглядываете в бумаги Третьего отделения, в бумаги Бенкендорфа, вы с изумлением видите, что читают не только письма политических деятелей, читают и женские письма. Бенкендорф — в общем, он считался порядочным человеком — делал выписки из них, показывал их государю. Об этом позже Пушкин писал, говоря о глубокой безнравственности правительства: Бенкендорф делает выписки из письма мужа к жене, показывает государю и тот, честный человек, не стыдится в этом признаваться1. Но это одна сторона дела. Другая касается уже личности, личных чувств тех, кто пишет.
Для того чтобы уметь написать письмо, надо было обладать внутренней культурой. Конечно, необходима была и внешняя, навык, — просто учили, как надо писать письма, учили, как надо обращаться. Это был специальный ритуал: один зачин — в обращении к начальству, другой — к другу, к любимой женщине. Если вы пишите императору, тут особый ритуал, надо знать, как обратиться, иначе это будет неприлично. Иногда одно слово может все испортить. Один вельможа написал другому, в общем равному по рангу, но он был сенатором, а другой — губернатором: «Милостивый государь мой!» Получивший письмо очень обиделся. Надо было писать просто: «Милостивый государь». Можно было написать «милостивый государь мой», но в этом
1 См.: Пушкин А. С. Дневник. 1834. 10 мая // Пушкин А. С. Т. 8. С. 50.
458
был оттенок превосходства. И получивший ответил: «Милостивый государь мой, мой, мой!» Но это обучение давалось легко. Сложнее давалась наука писать искренние письма, выражающие сердечные переживания, а это было необходимо.
Люди в XVIII—XIX веках не жили так кучно, как сейчас. Сейчас люди, как правило, общаются с теми, с кем они встречаются по службе, по соседству. Если кто-то из друзей переезжает в другой город, переписка длится некоторое время, а потом затихает. Если какая-нибудь экстренная нужда, то — телефонный звонок или телеграмма, а писание писем вышло из моды. Между тем в ту эпоху люди жили в значительной мере по поместьям, по деревням, в небольших городах. Население совсем не концентрировалось так в больших городах. В большие города — в Петербург, в Москву, за границу — съезжались на какие-то сезоны, а потом разъезжались, а переписку поддерживали. Получение письма — это целое семейное событие. Письма, как правило, читались вслух. Очень часто письма писались нескольким друзьям (двум-трем, иногда даже четырем) на одном листке. Скажем, получивший письмо от Александра Ивановича Тургенева Жуковский читал его, а потом ехал к Вяземскому, и тот читал, а потом это письмо попадало к Пушкину. И это была тоже форма сближения — письмо сближало людей. Этим письмам надо было учиться, и здесь имелся хороший учебник — литература.
Люди черпали арсенал своих языковых средств из книг, объяснялись в любви словами из романов или же из поэм. Мы уже как-то говорили о том, как декабрист Каховский объяснялся в любви словами из пушкинского «Кавказского пленника». У Пушкина в «Метели» герой объясняется героине в любви, и героиня сразу же вспоминает первое письмо Сен-Пре из романа Руссо «Новая Элоиза». Такое искреннее, дышащее непосредственным девичьим чувством письмо Татьяны к Онегину все составлено из литературных цитат. Комментаторы очень легко это обнаруживают, с некоторым даже злорадством, показывая, что Татьяна — книжная барышня и цитирует разных авторов. Злорадства здесь не надо. Литературная цитата в письме не означала неискренности. Точно так же, как мы употребляем слова и нас не тревожит то, что эти слова уже много раз говорились. Если я пишу: «Я вас люблю», меня не стесняет то, что слово «люблю» употреблялось миллионы раз до меня, — оно тем не менее может адекватно выражать мои чувства. То, что литературный герой уже сказал какие-то слова, которые повторяет провинциальная барышня, не означает, что она этого не чувствует. На самом деле это значит другое.
Помните, как у Пушкина: «...и, себе присвоя / Чужой восторг, чужую грусть...»1 Обычная барышня начинает чувствовать, как литературная героиня. Она не просто употребляет чужие слова, она повышает свой строй духа. Она становится человеком того возвышенного строя душевных переживаний, который подсказал ей Руссо, или Шиллер, или Пушкин, или Рылеев. Когда эти же барышни, эти молодые женщины, воспитанные в атмосфере усадьбы или салона, вдруг все бросают и едут в Сибирь за своими мужьями, это тоже
1 Пушкин А. С. Евгений Онегин / Пушкин А. С. Т. 5. С. 59.
459
не неожиданно и это тоже подражание высоким образцам культуры. Вообще наша жизнь в значительной мере создается по образцам той культуры, которая была до нас. В этом ничего неискреннего нет, просто мы вбираем в себя предшествующий опыт людей, и наши души делаются выше от этого.
Письма писались большие, писались часто, при этом важно, что пишущий имел перед собой как бы двух адресатов. Он писал своему другу или возлюбленной и одновременно писал сам себе. Когда он создавал письмо, то как бы смотрел на фотографию или в зеркало. Пока перед вами нет этой отражающей пластинки, вы не знаете, как вы выглядите. Когда вы свои чувства или мысли высказываете другому человеку, они становятся реальностью для вас самих, поэтому даже Карамзин однажды не без иронии сказал, что добрым приятелем может быть каждый человек, у которого есть уши. Приятель — это как бы зеркало меня самого. В другом месте Карамзин сказал уже серьезно о своем герое, что он никогда не перестанет — дальше цитата точная — «наслаждаться собой в сердце друга».
«Наслаждаться собой в сердце друга» — это важно. Поскольку мы не пишем писем и очень редко пишем книжным стилем, мы не только не сообщаем о себе другим людям, мы сами себя не знаем. Человек узнает себя, конечно, в своих поступках, но и в своих мыслях, а мысли, не высказанные словами, это еще не мысли. Конечно, высказывание словами уже всегда есть некоторое искажение. Отсюда те муки, которые испытывал, например, Лев Толстой, когда писал дневник. Он хотел писать предельно искренне, и все время получалось, что слова у него... как, знаете, у начинающего велосипедиста велосипед едет, куда сам хочет. Борьба с инерцией слов, борьба с предшествующими клише, которые сначала помогают, — помогают как человеку, который еще не умеет ездить на велосипеде, а человеку, который уже овладел этим искусством, слова, со своей собственной логикой, со своей традицией, начинают быть помехой. И тем не менее, конечно, в писании есть акт самопознания. В этом смысле ни телефон, ни телеграф заменить этого не могут. Когда мы смотрим на контакт только как на техническую проблему и думаем, что любое техническое усовершенствование облегчает и улучшает систему контакта, мы заблуждаемся, и в результате получаем обычную для нас картину. Мы легче технически можем связаться друг с другом, но гораздо труднее можем понять друг друга и уж совсем не умеем и даже не считаем нужным понимать самих себя,
Таким образом, далеко не всегда усовершенствование в области коммуникаций (в области обращения человека к человеку) является реальным успехом человеческой культуры. Вернее, каждый первый шаг есть потеря: надо новые технические средства еще как-то освоить, еще как-то ввести в культуру, каким-то образом научить их быть не только техникой. Техника остается техникой только на первом этапе, потом она должна стать культурой, превратиться в некоторое действие самопознания человека и общения с другим человеком. А это, по сути дела, одно и то же. Ведь весь смысл нашего разговора в том и был, что нельзя, не общаясь с другим человеком, познать себя, нельзя, не познав себя, общаться с другим человеком. И в этом смысле, конечно, важно не только письмо. Письмо — это только одна из форм. Еще важнее общение с книгой.
460
Книга — это одно из сложнейших достижений человеческой культуры и одно из важнейших, поэтому, кстати, тревожит всякий разговор о том, что книга устарела, и тревожит потеря вкуса к чтению книги. Даже не только утрата вкуса к чтению, но и какого-то, извините меня, молитвенного отношения к книге. Ведь мы сейчас плохо к книгам относимся, ужасно. Когда происходят такие случаи, как пожар в библиотеке Академии наук в Ленинграде, — ну это же катастрофа для культуры в мировом масштабе! Нельзя молчать об этом, это чудовищно! Но мы сейчас мало оцениваем вековое культурное значение книги.
Книга в чем-то напоминает письмо, она всегда есть обращение от кого-то к кому-то. Все написанное всегда имеет две стороны и ставит перед нами вопросы: 1) кто написал, от чьего имени, могу ли я ему верить, кто он такой, почему он пишет, что он думает при этом? 2) К кому обращена надпись, кто ее читает? Когда античная, римская надпись на могиле, как правило, начиналась словами: «Остановись, прохожий», это было обращение от лица того, кто лежит в могиле, к тому, кто проходит мимо, от мертвого к живому, и такое обращение всегда есть.
Вот возьмем такой неприятный и некультурный случай. Мы приходим в парк и на скамейке видим вырезанное сердце и надпись: «Валя и Петя тут сидели». Задумаемся: действие некультурное, но и в некультурных действиях проступают какие-то человеческие потребности. Во-первых, почему они пишут в прошедшем времени, почему они не напишут «здесь сидят», ведь когда они режут эту скамейку, они сидят на этом месте? Но они смотрят на себя глазами кого-то из будущего. Им очень хочется, чтобы этот человек из будущего, этот потомок безымянный, вспомнил о них, знал, что они были, чтобы они не исчезли бесследно в эту существенную для них минуту, когда они тут сидят вместе и по своему настроению готовы вырезать сердце, пронзенное стрелой. Чувства, может быть, не столь глубокие, не столь богатые, но для них важен факт бытия, факт существования. И они обращаются к тому, кто будет после них, конечно сами этого не понимая. Они хотят если не бессмертия, то хоть продолжения этой минуты. Большинство писаний так и обращено — или к современникам, или к потомкам, или к человеку, которого я знаю лично (это будет письмо), или к человеку, мне не известному. Но всегда это будет обращение к кому-то.
И вот в этом пространстве, в этом мире возникает особое обращение, особый вид текста — литературное произведение. Оно написано к тому, кого я, писатель, не знаю, но пишу к нему так, будто бы я его знаю. Отсюда у Твардовского «читатель—друг»1, отсюда постоянное у поэтов обращение к читателю, как к знакомому лицу. Дальше — обращение к будущему читателю, как к настоящему, — к тому, кто еще не существует, как к лицу реальному. И в этом смысле литература и книга (любая) содержит как бы два послания. Одно — послание ко мне, которое рассказывает мне о каких-то событиях. С другой стороны, это как бы мое послание. Я смотрюсь в книгу, как в зеркало, потому что ведь мы же знаем, что каждый, читающий книгу, стихо-
1 См.: Твардовский А. Т. За далью — даль // Твардовский А. Т. Собр. соч.: В 5 т. М., 1967. Т. 3. С. 108.
461
творение, роман, читает ее по-своему. Более того, если вы прочтете роман и потом, через несколько лет, перечтете его, то обнаружите, что это другой роман, он уже изменился. (Не он изменился, изменились вы, изменилась ваша точка зрения; так, когда поезд трогается и движется вдоль перрона, то очень трудно сказать, кто едет, поезд или перрон.) Так создается это послание ко мне от другого человека, которое учит меня сразу двум вещам: общаться с миром и общаться с самим собой. Поэтому, между прочим, книгу так важно уметь читать.
Мы сейчас читаем книгу не совсем так, как ее читали прежде. Само слово «чтение» зафиксировало то, что когда-то нормально было чтение вслух. Это слово в этом значении сохранилось в церковном употреблении: в церковную службу входит чтение определенных мест из Священного писания. Это же сохранилось в научном употреблении, когда мы говорим: «Пушкинские чтения», и это означает, что мы слушаем доклады. Чтение для нас ассоциируется с чтением глазами, мы привыкли читать молча и даже считаем, что если кто-то шепчет, когда читает, то это такая некультурная привычка — надо читать молча. Но ведь стихи читать молча нельзя. Мы на самом деле стихи читаем так, как музыкант слушает партитуру. Он смотрит в партитуру и слышит ее звучание. Точно так же мы смотрим на стихотворный текст, но слышим его звучание. Вообще чтение художественного произведения сродни тому профессиональному для музыканта чтению, когда он глядит на ноты. Мы должны, глядя на этот художественный текст, его и слышать, и видеть. И отсюда — еще одна важная вещь.
Для того чтобы книга была действительно средством общения и познания, ее не следует читать второпях. Над книгой надо мечтать — извините меня за такое несовременное слово. Вот как Пушкин писал: «Над вымыслом слезами обольюсь»1. Это нужно отметить, потому что определенные виды чтения: детективы и другие остросюжетные произведения — требуют быстрого чтения. В этом нет ничего плохого. Это жанр, который подразумевает такого рода чтение, поскольку он не настраивает на размышления, это умственный отдых для усталого мозга, типа решения шахматной задачи. Хуже, когда детектив начинает восприниматься как норма для любого литературного произведения и когда к любому произведению читатель применяет облегченное сюжетное чтение, быстрое пролистывание, пропуски того, что кажется скучным и не столь важным, и быстрый переход к тому, «кто кого убил» и «кто на ком женился». Это шаг к тому, чтобы отучиться читать книги. К сожалению, замечу, что наша школьная программа, увы, не противостоит этой установке: чтение в отрывках, чтение в пересказах, настойчивое внушение школьникам, что сюжет это и есть самое главное в произведении, что произведение сводится к тому, про что там.
Произведение не сводится к тому, «про что там». Конечно, одно дело — роман, другое — стихотворение. Все по-разному. Но важно еще вот что. В старину не только книги читали вслух. В старину книги, как правило, перечитывали. Сейчас мы сталкиваемся с некоторым интересным парадоксом.
1 Пушкин А. С. Элегия (Бездумных лет угасшее веселье...) // Пушкин А. С. Т. 3. С. 178.
462
Книги очень трудно купить. Их раскупают. Выходят книги очень большими тиражами, и то, что этих тиражей не хватает, свидетельствует о том, что их покупают не для того, чтобы читать. Если сопоставить, сколько книг куплено и сколько книг прочитано, я убежден, что это будет разница чудовищная. Вот, скажем, недавно была подписка на «Историю России» Сергея Соловьева, которая шла при ужасном ажиотаже, но интересно узнать, кто же из подписчиков прочел Соловьева. Сейчас торгующие книгами организации с огорчением сигнализируют, что первый том купили, а от второго начинают отказываться — скучно. Потому что покупают по инерции, под влиянием ажиотажа. А книгу надо не только читать. Вот это представление: «купил и не читаю» — это не то, что требуется в культуре. Правильнее: «купил и перечитываю».
Домашняя библиотека — это признак культуры. Домашняя библиотека должна быть! Начиная с эпохи Петра, даже раньше — с Василия Голицына, в России уже есть частные библиотеки, а в Западной Европе они были гораздо раньше. Но библиотека — это всегда подбор, это не то, что я схватил в магазине. Это то, что я ищу, то, что я люблю, и то, что я перечитываю. Вот Гоголь считал, что вообще человеку достаточно двух книг: Библии и «Одиссеи» Гомера — и эти книги надо перечитывать.
Посмотрите на картину Рембрандта «Святое семейство». Богоматерь держит в руках книгу — это Библия, конечно. Она укрывает одной рукой младенца Иисуса, другой держит Библию. Это книга, которую читали всю жизнь, ее перечитывали, в нее вдумывались, в ней находили новые смыслы. И точно так же надо уметь читать и другие книги — и Достоевского, и Толстого. Это собеседники. Для того чтобы с ними общаться, надо находить в беседе удовольствие. (Вы же не скажете, что с этим человеком я не буду разговаривать, я уже поговорил с ним один раз. Если этот человек умен, интересен, то разговаривать с ним каждый раз — удовольствие.) Тогда книги делаются друзьями. Вот этот образ — «книги-друзья» — проходит через всю мировую литературу. Кантемир писал о том, что «для мертвых друзей»1, то есть книг, можно отойти от веселого общества живых друзей.
В конце XVIII века в Ярославле жил ничем не выдающийся молодой человек дворянин Опочинин. Ему было очень одиноко, и он покончил с собой. Но перед смертью он написал письмо к своим единственным друзьям. Это были его книги. Он написал письмо к своей библиотеке. И Пушкин, умирая, обратился к книгам: «Прощайте, друзья». Когда Александр Блок в 1918—1919 годах, по трудному материальному положению, вынужден был продавать свою библиотеку, он прощался с каждой книгой в отдельности. Это вековая отложившаяся форма нашего общения, наши постоянные собеседники. И письмо, и дневник, и художественное произведение — это есть те, созданные нам культурой, друзья, общение с которыми нас обогащает.
Благодарю за внимание.
1 Кантемир А. Собр. стихотворений. Л., 1956. С. 59.
463
Лекция 8
Добрый день!
Итак, сегодня мы как бы подводим итог небольшому нашему разговору о культуре общения, о том, как человек передает себя другому человеку. И сейчас нам стоит подумать о том, зачем это нужно. Мы знаем, что общение бывает трудным и далеко не всегда можно найти слова и найти возможности искренне, глубоко и серьезно передать себя другому человеку. Это одна из сложных проблем для человечества вообще и для человека в частности. Люди разделены языками, национальными традициями, возрастом, полом, культурным опытом, интересами. Жизнь все время нас разводит и как бы ставит друг перед другом такими конфронтирующими сторонами. Очень часто кажется, что нам даже и не надо бы или же слишком трудно пробиться друг к другу. Помните, как у Пастернака: «А на улице вьюга / Все смешала в одно, / И пробиться друг к другу / Никому не дано»2. Пробиться друг к другу... И тут, естественно, возникает вопрос: а зачем нам надо пробиваться друг к другу?
Казалось бы, что стоит общаться или в очень простых формах, чтобы общение было легким, или же, если это трудно, мучительно, тяжело, конфликтно, то, может быть, от этого общения отказаться. Но прежде всего о простом общении. Конечно, в некоторых ситуациях людям легко друг друга понять, но это простые ситуации: «Дай мне стакан воды», — и мы друг друга прекрасно поняли. Но как только дело доходит до каких-то глубоких душевных переживаний или же до традиций, до национального, культурного опыта, до необходимости выразить себя на другом языке или же просто даже поговорить (как трудно бывает мужчине объясниться с женщиной, женщине объясниться с мужчиной), это бывает мучительно. И зачем эти муки? Над этим стоит подумать, потому что, по сути дела, вся история культуры есть история навыка общения между людьми.
Почему же нам нужен другой человек? И очень важно: какой другой человек нам нужен? Казалось бы, легче всего ответить так: нам нужен такой человек, который похож на нас. Мне нужен такой человек, с которым было бы легко говорить и который был бы совсем такой, как я. Бесспорно, такое желание во мне все время живет, и поэтому я всегда хочу своего собеседника как бы подчинить себе, уподобить себе. Родители хотят детей воспитать, чтобы они были похожими на них, родителей. Дети требуют подсознательно, чтобы родители были похожи на них. Это, между прочим, источник семейных конфликтов, когда мы с нажимом стараемся друг друга уподобить себе. Это и источник конфликтов национальных, когда нам кажется, что если кто-то думает иначе, чем мы, то нам это даже как-то оскорбительно или же плохо для нас. Но мы убеждаемся на историческом опыте, что если идеальный собеседник совсем такой, как я, то зачем он мне нужен? Зачем мне нужен тот,
1 Передача вышла в эфир в 1988 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 2001. № 24. С. 33—39 (как лекция 6).
2 Пастернак Б. Вакханалия // Пастернак Б. Избр.: В 2 т. М., 1985. Т. 1. С. 449.
464
кто всегда со мной согласен? Зачем мне нужен тот, кто ничем от меня не отличается? Я фактически останусь в одиночестве: я только буду как бы перед зеркалом.
Работа мысли, работа культуры основана на том, что друг другу нужны разные люди: по возрасту, по полу, по культуре. Всякий раз, когда мы сталкиваемся с бурным и быстрым развитием культуры, мы имеем перед собою столкновение разных культур. Но столкновение это тоже бывает разным. Бывает столкновение с целью подчинения, оно не плодотворно, бывают столкновения с целью трудного, но контакта, когда мне нужен другой, потому что он другой, и когда я уважаю эту разницу. Я признаю в другом не только право быть на меня не похожим, но вижу для себя пользу в том, что он на меня не похож. Для меня обогащение моей личности и моего опыта, моего культурного багажа состоит в том, что я сталкиваюсь с новым для себя миром и учусь общаться с этим миром. Это трудная наука. Но это, по сути дела, основной позитивный стимул культуры, когда мы понимаем, что и в микрокосме, в семье, и в макрокосме, на этой, в общем, небольшой Земле, мы разные, и мы должны быть разными, и вместе с тем должны друг друга понимать.
Это — искусство сочетания разницы и единства, единства, которое дается некой включенностью в общую историю мировой культуры, из которой мы уже уйти не можем. Мы все существуем как бы на разных ветках, но одного дерева. Вместе с тем мы не должны превращаться в казарменную массу, потому что как только мы станем номерами в казарме и перестанем быть индивидуальностями, мы станем друг другу абсолютно не нужны. И нет большего одиночества, чем одиночество одинаковых кегельных шаров, одинаковых бильярдных шаров. Они одинаковые, они заменяют друг друга, и они абсолютно друг другу не нужны, им не о чем говорить между собою. Между тем люди потому и нуждаются в общении, что они разные и должны быть разными.
Таким образом, история культурного общения есть история глубокого противоречия, поэтому она и конфликтна. История культуры совсем не работает на то, чтобы люди стали одинаковыми. Представление о том, что с развитием мировой культуры исчезнут национальные языки, выработанное в предшествующей традиции (очень долгой), просто научно не оправдывается. Мы не видим ни стирания, ни исчезновения языков. Если даже мы видим воздействие какого-то языка на другой (скажем, французского на русский в XVIII веке или очень сильное сейчас влияние английского на многие мировые языки), то это отнюдь не приводит к тому, что язык исчезает. Наивно думать, что все люди заговорят по-английски. И фонетика, и грамматика, и лексика чрезвычайно устойчивы — они перерабатывают воздействия и остаются собой.
Итак, один процесс — это углубление специфики. По сути дела, чем богаче личность, тем она специфичнее. Получается сложное противоречие: чем ее труднее понять, тем ее интереснее понимать. Почему нам интересно общаться с произведениями искусства? Потому что их трудно понять, потому что это мощные трудные интеллектуальные собеседники. Общаться с ними — это работа. Напрасно думают иногда, что искусство существует для отдыха. Искусство — это высшая форма интеллектуальной деятельности, это тяжелая
465
работа. Кстати, когда мы приучаем, в силу недомыслия нашего кинопроката, зрителя к легким фильмам, мы его отучаем от кинематографа вообще. И у нас действительно получается так, что на трудный фильм публика идет меньше. Ну так это и понятно: чем труднее работа, тем меньше желающих. Главное, надо получить вкус к этой работе, надо к ней приучать. Конечно, на симфоническую музыку человек может реагировать, если он получил уже какое-то музыкальное воспитание. Вообще, на все нужно воспитание — и на математику, и на технику, и на музыку, и на кинематограф. Легкое — это только дешевое, это то, что заменяет собеседника псевдособеседником: друга или жену заменяют манекеном. От них уже нечего ждать, никаких неожиданностей, все прекрасно, делают все что нужно, а зачем они нужны? Они не нужны. Они — суррогат. Рядом с культурой всегда идут суррогаты. Суррогаты — очень опасная вещь, потому что люди, которые начинают свой культурный путь, легко принимают суррогаты за подлинные ценности. В этом таится большая угроза.
Итак, один процесс состоит в том, чтобы максимально содержательными сделать человека, национальную культуру, коллектив, любое коллективное «я» или индивидуальное «я». Но второй процесс — в том, чтобы это «я» могло общаться с другим «ты». Значит, усложняя себя, оно должно вместе с тем каким-то образом включить в себя и другой мир. Каким-то образом уметь получить и передать, потому что культура не может жить под стеклянным колпаком, она задыхается. Мы знаем в истории человечества периоды культурной изоляции — это периоды застоя, периоды, когда мысль останавливается, перестают создаваться великие произведения, когда людям дышать нечем. Им действительно в прямом смысле дышать нечем. И вот тут — еще одна интересная вещь. Есть, как ни странно, какая-то прямая зависимость между культурным содержанием личности и ее внешностью (как ни странно!).
Писатель Иван Алексеевич Бунин сделал однажды интересное наблюдение над Чеховым. Чехов был человек, который всю жизнь себя воспитывал. Как он сам в одном месте написал, задумав такой сюжет, — конечно, не совсем про себя, но и не без элемента автобиографизма, — о человеке, который всю жизнь по капле выдавливает из себя раба и вдруг однажды, проснувшись, чувствует себя свободным человеком. И вот Бунин сделал такое наблюдение. Менялось лицо Чехова, пишет он. Вначале это было симпатичное лицо приятного деревенского парня, веселое лицо. По мере духовного роста и самовоспитания это стало лицо интеллигента — одухотворенное, совсем не упитанное, не краснощекое, не удовлетворяющее каким-то примитивным нормам в представлении о красоте, а с горящим внутри огнем. Это очень важно. Мы видим очень многое, если мы научаемся смотреть на людей точно так же, как мы смотрим на картины, как мы слушаем музыку. Мы очень многое можем прочесть по лицам.
Человеческие лица — не только создание природы, это создание культуры. Они зависят от внутренней наполненности. Вот посмотрите, как прекрасны старики Рембрандта. Они совсем не отличаются красотою, у них лица людей много страдавших, лица даже, видите ли, не мыслителей, простые лица. Даже может быть крестьянское лицо, но это лицо и руки (посмотрите!) человека, прожившего огромную жизнь и передумавшего эту жизнь. Портре-
466
ты Рембрандта нас этим и привлекают. Тем, что во внешности выражается внутреннее содержание. Поэтому и не случайно портреты.
Есть одна особенность. Когда вы смотрите на индивидуальные фотографии и когда вы смотрите на групповую фотографию, вы замечаете, что на групповой фотографии лица делаются более стандартными, они более друг на друга похожи. В этом смысле рядом с Рембрандтом хорошо посмотреть на портрет королевской семьи работы Гойя1. Это групповой портрет, здесь мужчины и женщины — от грудного ребенка до старика, причем они не все родственники (то есть родственники, но тут и муж, и жена, значит, сходства по крови быть не должно): король, королева, а герцог Годой («князь мира») был вообще из другой семьи, из другого рода. И вы легко замечаете, что у них одинаковые лица. Одно лицо отличается — это стоящий в тени, позади, сам художник. Гойя нарисовал свой автопортрет, и этот портрет как бы «вырезан» из группового портрета, хотя что-то общее положено на всех. Когда же Гойя рисовал расстрел повстанцев (герильясов)2, то он сделал еще резче. Солдат французских он не только повернул спинами, чтобы лиц не было видно, но дал им одинаковые спины, всем одинаковые!
Вот тут и возникает еще один важный вопрос. Культура связана не только с духовными ценностями, но и с развитием техники, с материальными ценностями, с этой раскрученной огромной машиной, которую в XIX веке считали спасительной, — техническим прогрессом, который сейчас для нас повертывается некоторыми опасными сторонами. И эта машина тоже имеет свою логику, она тоже «делает» человека. Точно так же, как «делают» человека политическая и общественная ситуации. Человек входит в разные группы, и каждая группа тоже имеет свое «я» и претендует на то, чтобы уподобить его себе. Предел здесь — это казарма или лагерь, где насильственно человека «стирают», делают винтиком. Но это, с другой стороны, и определенная черта, от которой уйти нельзя. Скажем, люди одного времени, люди, говорящие на одном языке, люди одной культуры, школьники одного класса — они имеют что-то общее. И это даже необходимо, потому что это общее обеспечивает им понимание. Все-таки если мы будем все совершенно разные, то нам будет невозможно общаться. Нам нужно, чтобы наша внутренняя индивидуальность вместе с тем не исключала общего языка с другими людьми, языка в широком смысле — общего культурного контекста. Но вот тут возникает очень важный и серьезный вопрос, который я пытался провести через весь курс. Это вопрос о грани между тем, где это общее начинает стирать личность, и тем, где эта личность начинает как-то не вписываться в общее.
Посмотрим, скажем, танцы. Традиционные народные танцы строятся так же, как и балы: народу много, все танцуют один танец под одну общую музыку, но разбиты на пары. Пара есть минимальная единица потребности человека в человеке. Конечно, можно представить себе, что человек сам себе собеседник. Человек может вместить в себя целый мир. Это верно, но это уже более сложный случай. Простой, элементарный, основной случай — это пара. Это люди, которые находятся вместе; идеальный случай, предположим, —
1 «Семья короля Карла IV». 1800.
2 «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года». Ок. 1814.
467
они любят друг друга. Им хорошо вместе. И все же они, находясь в особых между собой отношениях, находятся и в каком-то общем контакте — в контексте танцующих. Возникает ситуация, которую неоднократно отмечали, когда писали о балах: танцующая пара как бы уединена. Она находится со всеми, и она одна. Она имеет некий микромир, мир интимный, мир исключительно значимый. Вместе с тем она не изолирована от общей атмосферы, она перемещается по залу.
В этом смысле (может быть, тут сказывается мой возрастной консерватизм) мне кажется, что современные танцы, когда люди танцуют в одиночку (большая толпа, и каждый прыгает в отдельности), создают совсем другую ситуацию. Действительно, танцующий создает для себя изолированный мир, если пара — это мир из двух в общем контексте, то тут мир из одного. И ведь нет большего одиночества, чем в толпе... В этом — суть современной культуры, точно так же, как сцены этих массовых, казалось бы, коллективных психозов, типа взвинченности на стадионах или же экстатических состояний во время некоторых видов современной музыки, когда слушатели начинают ломать мебель. Происходит вот что: казалось бы, люди находятся в коллективном эмоциональном состоянии, которое можно сопоставить с тем, о чем когда-то писал Гоголь, говоря о театре, — о том, что художественное чувство преодолевает индивидуализм и сливает всех слушателей в одном порыве к «побасенке»: «А вон стонут балконы и перилы театров; все потряслось снизу до верху, превратясь в одно чувство, в один миг, в одного человека, все люди встретились, как братья, в одном душевном движеньи, и гремит дружным рукоплесканьем благодарный гимн тому, которого уже пятьсот лет, как нет на свете»'. Гоголь имеет в виду Шекспира.
Думаю, что теперь другое переживание — переживание, которое создает уединение в толпе, создает видимость коллективного чувства, на самом деле — при очень большой отъединенности. Есть и еще одна особенность: когда люди доводят себя до такого экстатического состояния, что начинают ломать стулья или непроизвольно кричать, двигаться очень порывисто, то субъективно они это переживают как момент свободы, раскованности, освобождения от внешних условий. Именно это так привлекало к таким экстатическим танцам французскую молодежь 1968 года. Но ведь это сопровождается упрощением эмоций. Эмоции сводятся к чрезвычайно простым и элементарным, и поэтому происходит нечто противоположное освобождению, как мне кажется. Правда, я тут не судья — я подобные вещи видел только со стороны и никогда лично их не переживал, поэтому могу только говорить как посторонний наблюдатель.
Культурное же переживание состоит в том, что я ищу контакта с другим, потому что усложняю свой собственный мир. Получается такая парадоксальная вещь: чем больше я упрощаю свой внутренний мир, тем менее оказываюсь свободным, хотя мне кажется, что я свободен. В частности, когда молодые люди стремятся к очень экстравагантным прическам и одеждам, ничего против этого не имею, но вот что меня поражает. Субъективно — это порыв
1 Гоголь Н. В. Театральный разъезд после представления новой комедии // Гоголь Н. В. Т. 5. С. 170.
468
к оригинальности, к тому, чтобы не походить на других. Но с другой стороны — они мгновенно как в мундир одеваются: все одинаково стригутся, все не похожи на других людей, но между собой одинаковы. С этим связывается другой процесс, который хорошо знают социологи и который сейчас в мировом контексте даже более ощутим, чем индивидуализм западной молодежи конца 60-х годов. Это стремление вписаться в группу и жажда быть одинаковыми. Это расплата за упрощение чувств, за тот поворот, который имел место и еще продолжается, — поворот от культуры.
С этим надо считаться, это не какой-то, знаете ли, порок (так можно ругать только ребенка, что он не сделал уроки). Это история культуры, а история культуры знает периоды, когда культура как бы сама себе надоела, когда культура отворачивается сама от себя. Мы знаем периоды иконоборчества, когда народные массы разрушали статуи и картины в храмах — вековое наследие. Мы знаем известное движение Савонаролы, этого проповедника, фанатика, но вместе с тем и народного вождя, который заплатил за свои убеждения костром. Он хотел бы уничтожить всю культуру, все ювелирные изделия, все статуи, все богатые ткани и сделать, чтобы все были одинаково бедными и справедливыми, чтобы не было этого зла, которое связано с культурой. Потому что культура, конечно, приносит с собой и зло; но не только зло.
Во второй трети нашего века мы болезненно отрезвели от оптимизма XIX века. В XIX веке всем казалось, что вот уже пар сменился электричеством, еще немного — и все люди будут счастливы. Один англичанин даже написал такую книгу в 80-е годы прошлого века — о том, как замечательно жить в XIX веке, как прекрасно техническое развитие. Он даже выставлял торпеды и дредноуты, говоря, что хотя это вещи очень неприятные, но это тоже орудия цивилизации. И в конечном счете все дикие народы (имеются в виду колониальные народы) благословят своих цивилизаторов и все будет замечательно. Когда мы отрезвели от этого оптимизма (это было очень горькое отрезвление) и от других иллюзий, естественным был поворот к примитивизму. Но то, что естественно и объяснимо как культурный момент, конечно, не выход.
Когда французские левые объявляли, что язык буржуазен по своей природе и поэтому надо отказаться от грамматики и заменить существительные междометиями, а в междометия включать ту лексику, которую печать традиционно обходит, ибо она свободна от этого эксплуататорского налета, это объяснимо как болезнь момента. Сейчас мы переживаем другой момент: общее тяготение к корням, к истокам — к тому, чтобы, забыв болезненный период надежд, доверчивой веры, а затем горького разочарования, вернуться к чему-то более старому, архаическому и восстановить и старые формы общения, и их культурные традиции. Это, конечно, здоровая тенденция, но при этом надо помнить, что восстановить старое, конечно, тоже невозможно.
Культура будет двигаться вперед, но она будет учитывать эти формы. Будем надеяться (предсказывать будущее нельзя — это не дело людей науки, но надеяться на будущее можно), что мы найдем ту формулу, которая вместит в себя стремление к самобытности, к предельному обогащению и к пре-
469
дельному саморазвитию, к возможности быть непохожим. Как говорил Баратынский о своей поэзии:
Но поражен бывает мельком свет Ее лица не общим выраженьем1.
Итак, «не общее выраженье» каждого человека, каждой национальной культуры, каждой культурной традиции и общее выражение, общечеловеческое — это двойное и всегда мучительное, всегда конфликтное отношение между тем, что мы создаем в себе, и тем, что мы осознаем в себе. Осознать себя можно, только увидев другого: только увидев, что он не похож на меня, я могу понять, кто я. Ведь первоначальное и очень упрощенное представление у всех людей, что они говорят на языке, а тот, кто говорит на другом языке, он просто бормочет и сам себя не понимает. И затем наступает второй этап, когда я вдруг понимаю, что у него — тоже язык. Тогда возникают любопытные вещи. Давно уже лингвисты заметили, что первые грамматики пишутся для иностранцев. Первый этап: ну зачем же мне грамматика родного языка, я и так на нем говорю. При этом я думаю, что и все люди так делают, что здесь не о чем думать, здесь все естественно. И следующий этап, когда я думаю, что я — просто человек, не имею каких-то особых признаков, а вот иностранец — он особенный, он — другой. Потом наступает более зрелый этап, когда я начинаю понимать, что и я — особенный, и я — другой.
Сама идея самобытности культуры может возникнуть только потому, что рядом есть другая культура. Если нет контраста, то нет специфики. Если все — зеленого цвета, то вообще никакого цвета нет. Для того чтобы я понял, что я зеленого цвета, нужно, чтобы рядом был кто-то красного цвета или другого цвета. Таким образом и возникает эта сложная, трудная и вместе с тем необходимая проблема общения. Она пронизывают всю нашу жизнь. Она сквозит в мелочах — в том, как мы здороваемся. И сквозит в том, как мы будем дальше жить на Земле: когда мы поймем, что люди могут одно и то же по-разному понимать, что люди имеют право по-разному думать, что люди не должны и не могут чувствовать одинаково и любить одно и то же и что мы заинтересованы в том, чтобы другие люди были бы другими. Это — трудный идеал культуры, и одновременно это и есть тот не всегда очевидно высказанный смысл, который я пытался вложить в те лекции, кои предлагал вашему вниманию. И сейчас я за это внимание вас искренне благодарю.
1 Баратынский Е. А. Муза // Баратынский Е. А. Поли. собр. стихотворений. Л., 1957. С. 142.
470
Цикл третий. Культура и интеллигентность (1989 г.)
Лекция 1
Добрый день!
Сегодня мы продолжаем наши предшествующие лекции. В прошлом и позапрошлом годах мы говорили об истории культуры и о развитии некоторых элементарных ее понятий. Это дает нам возможность и основу перейти сейчас к третьей части этого связанного общего курса. Мы будем говорить о том, что я бы определил как культура и интеллигентность.
Культура — понятие сложное, большое, и употреблять его можно в очень разных значениях. Я не буду касаться всех значений этого сложного явления, мы остановимся на одном — на том, что связано с отношением культуры к человеку. Мы уже довольно подробно говорили о связи культуры с бытом, об историческом прогрессе культуры, о накоплении культурных представлений в разных сферах человеческой жизни. Но теперь надо задуматься вот над чем — нужна ли вообще культура? Каким образом она относится к нам, к людям, к той единственной реальности, которая, по сути дела, для нас важна? Для этого нам предстоит остановиться на некоторых более частных вопросах.
Прежде всего, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что слово «культура», да не только слово, но и понятие, мы будем употреблять не в значении научно-технического прогресса. Научно-технический прогресс составляет только определенную часть культуры, хотя в очень многих контекстах эти слова употребляют как равнозначные, как синонимы. Для этого есть известные основания, поскольку само слово «культура», восходящее к латинскому слову, означало первоначально «обработанное поле» — то, что сделано руками человека.
Действительно, культура — в определенном смысле — противостоит природе. Природа — это то, что человеку дано, а культура — это то, что человек сделал. Но не все то, что человек сделал, есть культура. Человек создает культуру, и человек ее разрушает. Культура (как мы далее будем употреблять это понятие) — это своеобразная экология человеческого общества. Это та атмо-
1 Передача вышла в эфир в 1989 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1995. № 1. С. 60—66.
471
сфера, которую создает вокруг себя человечество для того, чтобы существовать дальше, для того, чтобы выжить. В этом смысле культура — понятие духовное; понятие, связанное с идеями, представлениями, эмоциями, а не с вещами, аппаратами и машинами. Конечно, это две стороны одного вопроса, но стороны эти не механически связаны друг с другом. В истории человечества мы наблюдаем, как развитие науки и культуры идет дружно и научный прогресс вызывает технический и сопровождается прогрессом в культуре, но будем наблюдать и то, как быстрое развитие науки, особенно техники, будет вызывать регресс культуры, откатывание назад. Мы сами являемся свидетелями этого в XX веке.
XX век подходит к концу. На наших глазах — потому что все-таки XX век у нас перед глазами — произошла огромная, неслыханная научная революция, по сути дела, все науки переменили коренные понятия. Произошла и огромная техническая революция. Но вместе с тем в том же XX веке мы становились свидетелями чудовищных откатов культуры — такого возвращения назад, какого предшествующие века не знали. Но XX наш век не единственный в этом смысле, и предшествующие эпохи знали периоды, когда взрыв научно-технического прогресса сопровождался культурным регрессом. Возьмите XVI — начало XVII века в Европе: исключительное развитие науки, быстрое развитие техники, прогресс в искусствах. Ренессанс — это эпоха Леонардо да Винчи и Шекспира, а между тем это эпоха, когда по всей Европе горели костры, на которых сжигали несчастных женщин, обвиняемых в колдовстве. И это был не один и не два процесса — тысячи людей погибли на этих кострах. Небо Германии было закопчено, в некоторых городах исчезли женщины, потому что именно женщины становились первыми кандидатками в ведьмы. Это происходило одновременно с созданием литературных шедевров, сочинений тончайших философов. Например, замечательный французский философ-гуманист Жан Боден писал исключительно важные философские и юридические трактаты и трактаты против ведьм, где говорил, что тот, кто защищает ведьму, и сам колдун и что адвокатов надо жечь так же, как и обвиняемых.
Таким образом, не стоит винить только XX век — примеры были и в прошлом, однако важно отметить, что между техническим и научным прогрессом, с одной стороны, и культурным, с другой, есть связи, но есть и определенные отличия. Мы будем говорить именно о духовной стороне культуры. Это важно сейчас, когда техника вызывает у нас опасения и даже ужас, настроения, близкие к паническим, что тоже, с одной стороны, имеет основание, а с другой стороны, уже неоднократно бывало в истории. Одновременно мы слышим голоса — порой наигранные, порой искренние, выстраданные, — обвиняющие культуру и противопоставляющие ей некое возвращение к архаическому типу жизни. Однако это результат того, что не делается разницы между техникой и культурой, между материальным успехом и духовным прогрессом. Есть такая русская поговорка: «Осердившись на вшей, да и шубу в печь». Шубу жечь не надо. И поскольку мы будем говорить о культуре как о явлении духовном, как о той духовной, нравственной среде, которую создает человечество, для нас существенным станет тот аспект, который мы и будем дальше рассматривать: аспект отношения культуры и интеллигентности.
472
Здесь я хотел бы обратить ваше внимание на то, что я употребил не слово «интеллигенция», а слово «интеллигентность». Это не случайно. Попробуем образовать со словом «интеллигенция» некоторые словосочетания. Мы можем сказать «сельская интеллигенция», «городская интеллигенция», «техническая интеллигенция» — это будут правильные выражения. Но мы не можем образовать выражения «техническая интеллигентность», «городская интеллигентность» или «сельская интеллигентность». Видимо, за этими словами стоят разные понятия, хотя мы воспринимаем их как варианты одного понятия. Это важно иметь в виду, потому что говорить мы будем именно об интеллигентности, а не об интеллигенции. Между тем даже наши новейшие словари разницы этой не замечают: «интеллигенция — социальная группа, состоящая из людей, обладающих образованием и специальными знаниями в области науки, техники, культуры и профессионально занимающаяся умственным трудом». Пример: «„советская интеллигенция — неотъемлемая часть народа" (А. Н. Толстой)». Второе значение — собирательное: «люди, принадлежащие к этому общественному слою» — к интеллигенции. Слово «интеллигентность» воспринимается как производное от этих слов.
Мы уже видели, что это не совсем производное и разница здесь очень большая. Когда говорят «интеллигенция», имеют в виду некоторую профессиональную и социальную группу. Можно говорить, что употребляют неточно, неправильно. Выражение «техническая интеллигенция» подразумевает, что речь идет о людях, получивших определенное образование и занимающихся определенным трудом — умственным трудом, как тут сказано. Между тем интеллигентность — это психологическое свойство, которое может быть присуще любому человеку, принадлежащему к любой общественной группе. Попробуем определить, в каких случаях складывается это психологическое свойство.
Мне приходилось встречать исключительно интеллигентных людей физического труда, крестьян. Я помню по своему детству такой тип человека, как старый питерский рабочий. Это был очень интеллигентный человек, гораздо интеллигентнее, чем большинство нынешних «интеллигентов», с которыми мне сейчас приходится сталкиваться. Я это не в укор кому-нибудь говорю, а только хочу подчеркнуть, что дело не в профессии и не в дипломе. Это — другие понятия. Пусть этим занимаются социологи или еще кто-то, а мы сейчас говорим о психологии культуры и об определенном психологическом, нравственном типе, обладающем тем свойством, которое мы будем называть «интеллигентностью».
Если нас всех спросить, что такое интеллигентность, мы скажем, наверное, что это вежливость, душевная чуткость, умение страдать не только от физической боли. Вот Гоголь, например, говорил о людях, которые видят то, «чего не зрят равнодушные очи»1, и которые страдают не только от физического удара. То есть, наверное, можно сказать: это когда человек чувствует, что у него есть душа. Душа — понятие, казалось бы, не материальное, мы в свое время от него открестились как от идеализма, но когда
1 Гоголь Н. В. Мертвые души // Гоголь Н. В. Т. 6. С. 134.
473
у человека начинает болеть душа, то он замечает, что она у него все-таки есть. Однако это все какие-то неопределенные и туманные слова. Давайте поступим в этом случае так, как мы имеем право поступать, когда подходим к трудноопределяемому понятию. Попробуем определить, что же ему, этому понятию, противостоит.
Нам очень трудно бывает, например, определить, что такое добро, но мы точно знаем, что такое зло, и тогда мы можем составить какое-то представление о добре. Что же противостоит интеллигентности? Опять повторяю, что речь идет не о социальной и не о профессиональной принадлежности, а о психологическом качестве, которое присуще людям вообще. Точно так же, как культура отнюдь не есть монополия какой-то профессии или какого-то рода занятий, культура есть тоже некая душевная психологическая причастность к той экологии духа, которая обволакивает нас всех. Думаю, что понятием, противостоящим интеллигентности, является хамство. Слово не очень приятное, произносить его неприятно, но иногда приходится говорить и о неприятных вещах. Всем нам приходится сталкиваться с грубостью, с хулиганством, с неумением вести себя, с оскорблением другого человека, с разными свойствами, которые мы, в общем, определяем словом «хамство». Это — в проявлении, но давайте подумаем, что же стоит психологически за этим? Прежде всего я попробую использовать цитату.
В 1830-е годы талантливый писатель Павлов опубликовал книгу под общим названием «Три повести». Пушкин в 1836 году отрецензировал эту книгу и оценил ее очень высоко. Особенно Пушкина заинтересовал совершенно новый тип человека, выведенный в этой повести, и он поместил в рецензию отрывок — цитату. «Верьте, что не сметь сесть, не знать куда и как сесть — это самое мучительное чувство!.. Зато я теперь вымещаю тогдашние страдания на первом, кто попадется. Понимаете ли вы удовольствие отвечать грубо на вежливое слово; едва кивнуть головой, когда учтиво снимают перед вами шляпу, и развалиться на креслах перед чопорным баричем, перед чинным богачом?»1 Пушкин назвал этот психологический тип идеализированным лакейством. И действительно, если говорить о психологической основе хамства — это психология раба. Это психология «идеализированного лакейства». В другом месте Пушкин сказал, что Павлов дал своему герою холопские черты.
Что значит холопство и что значит лакейство? Прежде всего, конечно, и Пушкин, и мы, употребляя это слово, имеем в виду не профессию и не социальное положение, тем более что герой, о котором здесь говорится, достиг социальных верхов. Что стоит за этой цитатой? Это психология человека, которого унижали, который поэтому сам себя не уважает и стремится компенсировать свое внутреннее неуважение, унижая других людей. И то же самое холопство, рабство мы видим в сознании человека, который никогда социально не был холопом.
Были братья Муравьевы: один из них пошел на каторгу, другой — в ссылку, а третий брат, который был очень талантливым математиком
1 Пушкин А. С. «Три повести» Н. Павлова // Пушкин А. С. Т. 7. С. 324.
474
(мальчиком был уже заметным математиком) и тоже был причастен к декабристскому движению, потом стал генералом и жестоким душителем польского восстания. Когда его спросили, не из тех ли он Муравьевых, он сказал: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Это ответ Городничего. Это то же самое глубочайшее неуважение к себе! Об этом в свое время Пушкин писал Чаадаеву, не соглашаясь с его общей оценкой русской истории: «Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние»1.
Итак, в основе лежит психология униженного человека. Соединение униженности с определенными душевными качествами, главным образом, как мы увидим дальше, с выпадением из культурной традиции, приводит к тому, что желание унизить другого дополняется желанием разрушать. Вот такой комплекс, который мы часто наблюдаем, — бессмысленное разрушение.
Совсем недавно реставрировали памятник Бэру в Тарту на Тоомемяги. Шишечки на ограде были выкрашены золоченой краской — не золотом, а самой дешевой «золотой» краской. Не прошло и двух недель, как их обломали. Чугун обломать — для этого же сила нужна! У кого-то чесались руки разрушить. Опять-таки здесь человек, в основе своей, унижен, он живет серой, скучной жизнью. М. Горький неоднократно подчеркивал, что корень хулиганства — в скуке, а скука порождается неодаренностью. Сочетание неодаренности с социальной заброшенностью, с униженностью порождает «комплекс трущоб» — комплекс разрушительный; он и вырывается наружу в форме хамства.
Есть еще один психологический комплекс. Я бы назвал его «комплексом оккупанта». Был у меня как-то в 1943 году разговор с пленным немцем. Мы сидели в землянке под сильным артиллерийским немецким огнем, который мог убить его так же, как и меня, так же, как нас всех, и разговаривали мы отчасти даже по-товарищески. Мы захватили его в деревне, где женщина рассказывала нам, как немцы стояли в ее доме и как на столе, где крестьяне ели, они давили вшей и, кроме того, не стеснялись при ней ходить голыми. Я разговаривал с этим человеком и узнал, что он учитель и, в общем, человек как бы моего круга, мы довольно легко нашли общий язык. И я его спросил: как же вы могли такое делать? Неужели вы у себя дома такое делаете? И он ответил — я не точно помню, не дословно — но смысл таков: «Ну, дома — это совершенно другое дело».
Человек очень средний, он пережил много унижений и дома, и в армии, пока получил ефрейторский чин (об этом он тоже рассказывал), и он попадает как оккупант в чужую страну и становится господином. У него нет достаточной культуры, чтобы справиться с этим новым своим положением, и он выражает его в том, что свою старую культуру вычеркивает — он ее оставил дома. Я ручаюсь, что, вернувшись в отпуск домой, он снова станет культурным человеком. Но то, что он оккупант на чужой территории, сразу освобождает его от культуры. С другой стороны, он попадает в другую
1 Пушкин А. С. Письмо П. Я. Чаадаеву. 19 октября 1836 г. // Пушкин А. С. Т. 10. С. 872—873.
475
культурную атмосферу, но местной культуры он тоже знать не хочет. Он свою вычеркнул, чужой не получил, он остался свободным от культуры и этим упивается.
Культура — вещь очень хорошая, конечно, но она нас всех и стесняет: не делай того, не делай этого, это стыдно делать. Ведь с чего начинается культура? Исторически — с запретов. В обществе возникает закон, и первый закон: нельзя жениться на сестре и матери — физически можно, но культура запрещает. Нельзя, скажем, что-то есть, предположим, запрещается, по Библии, есть кроликов. В некоторых странах предписывается есть тухлые яйца, а в других запрещается есть тухлые яйца, но все равно что-то запрещается есть. Видите, какая странная вещь: самые нужные, простые, естественные вещи — еда и секс и на них накладывается запрет. Вот с этого начинается культура. Конечно, чем дальше, тем культура требует больших отказов, больших стеснений, она облагораживает чувства и превращает просто человека в интеллигентного человека. И поэтому определенным людям, особенно людям малокультурным или угнетенным своей серостью, социальной униженностью, очень хочется сбросить это все. Тогда появляется то, что появилось в XX веке, — истолкование свободы как полной свободы от человеческих ограничений. Это и есть хамство.
Мы теперь подошли к ясному пониманию, что свобода — это не только отсутствие внешних запретов. Отсутствие внешних запретов должно компенсироваться внутренними культурными запретами: я могу соврать, но я не совру, я могу оскорбить другого (я сильный, и у меня есть оружие), но я этого не сделаю. Таким образом, комплекс оккупанта — тоже один из источников хамства. Между прочим, в этом секрет того, что в XIX и XX веках мы видим глобальный расцвет хамства. Почему?
XIX век — такой культурный, милый, в общем, нам он кажется идиллическим. Еще нет мировых войн, войны — более или менее домашние: прусская, например, или севастопольская. Все равно кровь льется, однако все-таки люди еще не думают о том, что гибель человечества — это реальность. У Чапека в пьесе «Мать» перед матерью появляется ее мертвая семья: дедушка не помнит войны, отец был убит на колониальной войне, а дети погибают на гражданской войне. Здесь очень важная вещь. XIX век — это век колониализма и милитаризма. Начали создаваться огромные армии, что и привело к мировой войне. Милитаризм и колониализм начали влиять на дух общества, и особенно это проявилось в XX веке. Тот комплекс оккупантов, который прежде считался нормой поведения в колониях, уже в XIX и особенно в XX веке был перенесен на метрополию. Это урок всем нам, всем народам. Мы думаем, что милитаризация направлена против кого-то, — она направлена против всех.
Мы помним мучительное освобождение Франции от алжирской войны, а до этого — от вьетнамской войны. Мы помним, какой моральный шок испытало французское общество, когда эти молодые люди вернулись во Францию и начали вести себя так, как они себя вели во Вьетнаме и Алжире. Они уже были оккупантами по своей природе. И это пример не единственный. Таким образом, мы можем сказать, что хамство — это не просто грубость, малая осведомленность, не особенная культурность, это социально-
476
психологическая болезнь. Я даже иначе скажу — это симптом болезни, которую надо лечить. И одно из основных лекарств против этого — интеллигентность. Культура выделяет из себя это психологическое свойство, которое является как бы противоядием хамству.
Я закончу письмом Чехова к брату. Брат Чехова, талантливый человек, пожаловался ему на условия жизни и на то, что его не понимают, что он окружен людьми, не очень внимательными к нему. Чехов ответил ему шуточным и вместе с тем очень серьезным письмом, где дал портрет воспитанного человека. Это, по сути дела, то самое, что я бы назвал интеллигентным человеком. Я не буду все читать, но прочту наиболее важные места. «Воспитанные люди, по моему мнению, — писал Чехов,— должны удовлетворять следующим условиям. 1) Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы». Дальше Чехов приводит примеры из поведения брата. «Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних... 2) [Опять серьезно!] Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам». Кстати, что надо быть сострадательными к нищим и кошкам, Чехов даже не оговаривает, он считает, что без этого вообще нет человека, а есть нечто вроде питекантропа. «Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом» — это цитата из Гоголя. «Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. 3) Они уважают чужую собственность, а потому платят долги. 4) Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет его в глазах говорящего».
Вот тут очень важная вещь — опошляет. Легко представить себе нашим врагом, противником культуры злодея, убийцу. Такое бывает не так часто, гораздо чаще встречается обыкновенное пошлое зло. Зло каждодневное, которое не думает даже делать зла, а просто так живет. Мы сталкиваемся, например, с таким хамством нашего времени, как бюрократия. Бюрократия психологически построена на хамстве, и то, о чем писал Пушкин, цитируя повесть Павлова, — развалиться, когда перед тобой стоят, грубостью отвечать на вежливость, заставить ждать — это черты бюрократии. Но не потому, что бюрократ — злой человек, не потому, что он преступник или злодей. Это — выражение его социальной нормы. Именно поэтому порождение бюрократии и хамства — отдельного человека — нельзя винить, так же как нельзя винить печень за то, что она выделяет желчь. Это социальная позиция, которая ничего другого выделить не может.
Чехов говорит о том же — о зле обычном, о пошлом зле: «Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие». Это любопытная вещь. Казалось бы, очень второстепенная черта, но мне приходилось иметь дело с людьми, соприкасавшимися с уголовным миром. Меня интересовали эти люди. Я заметил такую черту, очень распространенную, как сентиментальность, повышенную жалость к себе, чрезвычайную готовность
477
поплакаться над своей судьбой. Очень часто это сочетается с жестокостью, даже, более того, она подразумевается. С этим, между прочим, связан фольклор уголовного мира, он всегда сентиментален, всегда рассчитан на то, чтобы вызвать жалость, и поэтому герой его называется, как правило, «бедный мальчонка». Отождествление себя с ребенком и представление обидчика, что он — обиженный, и отсюда обычная норма хамского поведения — то, что в Уголовном кодексе назвали бы превышением меры обороны.
Очень часто, когда разбираешь хулиганский случай или беседуешь по-человечески с людьми, которые совершают такие дела, наталкиваешься на убеждение, что он оборонялся, что все против него. Если он видит человека — предположим, что ему не понравилось, как этот человек одет, — он убежден, что этот человек над ним смеется своей одеждой, и поэтому он имеет право подойти и его оскорбить. Обычная формула. «А что он о себе думает, а что он шляпу надел, а что он в очках?» Сейчас перестали придираться к очкам, а в период моей молодости на улице — в Ленинграде бывали такие улицы, не только знаменитая Лиговка (по сути дела, и все дворы), где царила эта хулиганская атмосфера, — появиться в очках было нельзя. Кажется, чего обидного, почему надо к этому придираться? Но в этой психологии, глубоко ущербной, есть представление о том, что весь мир меня обижает и я на самом деле совсем не нападающий, я — бедный защищающийся.
Чехов коснулся еще одной стороны. Он говорил о том, что такое интеллигентное отношение к любви. В женщине воспитанные люди ценят мать, а не бабу, с которой спят. И дальше Чехов отмечал еще одну вещь: «Они воспитывают в себе эстетику». И пояснял, что значит эстетика в этом смысле: «Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу»1. По сути дела, Чехов очертил границы понятия интеллигентности. Но за этими простыми и, казалось бы, элементарными, даже упрощенными и полушуточными словами (потому что он пишет близкому и хорошему человеку) стоит очень высокий нравственный идеал. У Чехова был замысел такой — показать человека, который всю жизнь выдавливает из себя раба и наконец чувствует себя свободным.
Итак, интеллигентный человек — это человек внутренне свободный, бесспорно уважающий себя. Пушкин, переводя английского поэта Саути, написал такую строчку о домашних богах. Стихотворение, посвященное дому человеческому, как бы переносит нас в Древнюю Грецию, и они — домашние боги — «науке первой учат: / Чтить самого себя»2. Но чтить самого себя (Пушкин подчеркнул эту строчку) — это ведь не то означает, чтобы мы могли сказать: Пушкин — эгоист известный. Это означает другое: только тот, кто в себе уважает человека, может уважать и другого человека. И об отношениях себя и другого человека мы будем говорить в следующий раз.
Благодарю за внимание.
1 Чехов А. П. Письмо Н. П. Чехову. Март 1886 г. // Чехов А. П. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1974. Письма. Т. 1. С. 223—234.
2 Пушкин А. С. Т. 3. С. 158.
478
Лекция 2
Добрый день!
В прошлый раз в нашей первой лекции этого цикла мы поговорили о понятии интеллигентности и о том. какие психологические комплексы стоят за теми чувствами и действиями, которые противостоят интеллигентности. И успели сказать о том, что и интеллигентность, и противостоящее ей разрушительное чувство, которое я назвал хамством, порождаются культурой как противоположные полюса — и то и другое постоянно вырабатывается самой культурной атмосферой и существует во взаимном борении.
Но при этом надо учитывать, что силы у них разные. Интеллигентность обладает огромной силой, и дальше мы увидим, что она устойчива и порождается заново в условиях, в которых, казалось бы, никакое культурное явление существовать не может, но зато она не агрессивна. Между тем как разрушительные силы очень агрессивны и в определенном смысле обладают большей активностью, поэтому простое равенство, даже отсутствие защиты и покровительства интеллигентности могут привести к потерям. Точно так же, как, скажем, в экологии, когда природа сталкивается с человеческой, вооруженной техникой, рукой, природа оказывается беззащитной, и если ее не защищать, она оказывается в положении слабого. Меж тем у природы есть огромные резервы: в отличие от нашей техники, у нее в запасе вечность и поэтому в конечном счете она побеждает. Может быть, тем, что нас не будет. Но при всем том в каждой конкретной схватке природа оказывается в положении слабого.
То же самое — очень похожие отношения культуры, интеллигентности, с одной стороны, и разрушительных, враждебных сил, с другой. Силы гуманности и интеллигентности обладают огромным запасом. И это видно из того, что на протяжении человеческой истории если посмотреть, то ни гуманность, которая, в общем, безоружна, ни интеллигентность, о которой мы привыкли говорить, что она мягкотела, все-таки не исчезли. Хотя они, в общем, беззащитны. И дальше мы будем говорить о том, как их истребляли и какие направленные и вооруженные усилия постоянно предпринимались для того, чтобы истребить эти чувства. Они оказываются очень устойчивыми. Они неизменно порождаются заново. Они лежат, видимо, в природе человека. Между прочим, если нужен образ интеллигентности как высокой социальности, как отношения людей, основанного на взаимном уважении и безусловной любви, то это образ матери с ребенком на руках. Это все иконы Богородицы, и вообще такой символ, идущий через всю историю человечества. И здесь дело не только в любви (хотя, конечно, любовь тут совершенно необходима). Приведу один пример.
Речь идет о более общей вещи, нас всех касающейся, — о вопросе диалога, взаимопонимания. Один американский психолог исследовал отношения матери с еще не говорящим младенцем, и делал он это очень хорошо, техни-
1 Передача вышла в эфир в 1989 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1996. № 2. С. 78—83.
479
чески обоснованно, снимал фильмы, пускал их замедленно, рассматривал и определял условия говорения. Оказалось, что, хотя мать говорит на одном языке, а недавно, несколько месяцев или всего несколько недель назад, родившийся ребенок говорит на своем — другом — языке, они общаются, однако. И первое условие, которое исследователь выдвинул, — это взаимное желание общаться, понять друг друга. Более того, он сделал очень любопытную вещь — он фотографировал в естественных условиях не позирующих, а обычных матерей, которые кормят, разговаривают с ребенком. Потом, пуская эту ленту очень медленно, он обнаружил, что и мать, и ребенок взаимно как бы меняются языками. Ребенок подражает своей мимикой мимике матери. Он старается воспроизвести выражение ее лица своим лицом, он улыбается, когда она улыбается, произносит звуки, которые произносит она. А что делает мать? Она бросает свой человеческий язык, «взрослый», и переходит на так называемое «гульканье», подражает звукам детской речи. То есть два существа — отдельных, разных существа, — которые связаны любовью и взаимным интересом друг к другу, желанием понять, для того, чтобы войти в чужой мир, меняются языками. Каждый из них оставляет свой язык и переходит на чужой язык, потому что чужой язык — это чужая личность.
В этом смысле перед нами как бы модель всякого диалога. Поэтому я полагаю, что я имею право сказать, что это и модель интеллигентности. Потому что сущность интеллигентности — желание понять другого человека, желание понять, что он имеет право быть другим, что он не должен быть таким, как я, что он мне интересен, потому что он другой, и что я не хочу его растоптать, одеть в мундир и сделать таким, как я, для того чтобы мне было легко им командовать. Мне интересен его внутренний мир — своеобразный, для меня новый, необычный.
Между прочим, опять вспомню Чехова. Чехов в одном письме говорил о том, что у его идеала, о котором он по-разному высказывался, есть несколько недостатков. Один — то, что он курит, а другой — то, что он не знает иностранных языков. Это неправда. Чехов хорошо говорил по-немецки, даже его последние слова «Ich sterbe»1 были на немецком языке; очень прилично знал французский язык. Но он не считал этого достаточным, полагая, что знание чужого языка исключительно обогащает, исключительно интересно и важно для интеллигентного человека. Был еще в начале XIX века такой известный полиглот Меццофанти, итальянец, и он взял себе за правило со всеми людьми говорить на их языке. Это, конечно, правило интеллигентного человека, если бы оно было исполнимо полностью, но не каждый обладает такой способностью.
Но вернемся к проблеме диалога и к тому, что понятие интеллигентности связано для нас с понятием интереса к другому человеку и с тем, что в XVIII веке называли словом «толерантность», от французского «tolerer», что значит, по сути дела, «терпеть». Это переводится на русский язык словом «терпимость» и означает вот что — я уважаю другого человека, я ему позволяю иметь свои убеждения, уважаю его за то, что он оригинален и не похож на меня.
1 Я умираю (нем.).
480
Вспоминается любопытный эпизод. В начале XIX века в России произошел один интересный конфликт. Старый (хотя и не такой старый — за пятьдесят лет) историк, знаменитый писатель Карамзин был человеком консервативных взглядов. Молодые либералы, которые требовали свободы, очень его осуждали, критиковали, писали на него эпиграммы (Пушкин писал злые эпиграммы, хотя очень любил Карамзина) и, как, например, декабрист Николай Тургенев, как бы отказывали ему в праве иметь свое мнение — раз его мнение не передовое, то, значит, это очень плохо, что он такое мнение имеет. Жена Карамзина в одном из писем к своему брату, молодому либералу Вяземскому, однажды написала, что эти (вот и Вяземский такой же) свободолюбивые люди не признают в другом человеке свободы думать иначе, чем они. Они хотят, чтобы все были в либеральных мундирах, и для них свобода состоит в том, чтобы снять консервативный мундир и надеть либеральный. Для Карамзина свобода была в том, чтобы быть вообще без мундира, и думать, как хочется, как кажется правильным, и ориентироваться на истину.
Итак, споры эти старые. Мы говорим, что интеллигентный человек стремится понять другого. А как воспринимает другого человек неинтеллигентный? Прежде всего, он убежден, что он сам думает правильно. Между тем в самом понятии интеллигентности неизбежно присутствует сомнение. На этом стоит все европейское мышление. Известному французскому философу XVII века Декарту принадлежит известное высказывание: «Мыслю — следовательно, существую». По сути дела, это то, что мог бы написать на своем знамени всякий мыслящий человек, то есть человек интеллигентный. Декарт не думал, что немыслящие не существуют. Но он считал, что существование без мысли не есть существование. Это нечто совсем другое. Трава существует, но она не знает, что она существует, а человек отличается тем, что он знает, что существует. Вот что означает «Cogito, ergo sum» — «я мыслю, следовательно, существую». Но что такое мышление, что значит «мыслю» для Декарта?
Мышление — это право на сомнение, способность раз в жизни подвергнуть сомнению все. Это опять-таки не означает негативного взгляда, и наивно было бы думать, что мысль Декарта состоит в том, что ничему не надо верить. Мысль его — в другом. Если я что-то взял без того, чтобы подвергнуть сомнению, то это не моя мысль, это чужая мысль, а я только мешок, в который эту мысль положили. Я ее получил из чужих рук, следовательно, она не стала частью моей личности. Подвергнув один раз сомнению все и потом приняв уже свободным выбором, своим собственным душевным, духовным и умственным усилием определенные идеи, я этим идеям принадлежу.
Отсюда еще одна важная черта, которая отличает интеллигентного человека от неинтеллигентного: он имеет выношенные, свои мысли и строит жизнь в соответствии с этими мыслями. Он может ошибаться, но готов за свои ошибки платить, в том числе и своей жизнью.
Мы часто говорим об убеждениях: у меня такие-то убеждения. Убеждения измеряются очень простой вещью: чем ты готов за них заплатить? Если за эти идеи ты можешь поплатиться тем, что откажешься от чашки кофе, но на большие жертвы ты не согласен, то это уже не идеи. Когда Толстой прибыл в Петербург молодым артиллерийским офицером из Севастополя, попал в редакцию «Современника», там шли споры между либералами и демократами:
481
Тургенев, Дружинин — с одной стороны, а с другой — Чернышевский, уже и Добролюбов был в редакции. Толстой никак не мог понять и спрашивал Некрасова, о чем они спорят. А Некрасов говорил: как о чем? это же убеждения. Какие убеждения, отвечал Толстой. Это слова, а вот убеждения — стою с кинжалом в дверях, подойди! Вот это убеждение. Слова говорить — это не убеждения.
Единство мысли и жизни — это одно из важнейших свойств человека думающего и человека интеллигентного. Конечно, легко говорить. Единство мысли и жизни — трудная вещь, потому что жизнь иногда просто требует способности пожертвовать собой. Но помните, как в прошлый раз мы говорили, цитируя письмо Чехова, что воспитанный (на языке Чехова это то, что мы называем «интеллигентный») человек не лжет даже в малом, тем более в большом, и тем более не занимается самообманом.
Одна из особенностей неинтеллигентного человека состоит в том, что он придумывает себе двойника, который его оправдывает, и всегда получается, он прав. Понять же другого человека он не стремится и не хочет. Это сейчас очень для нас важный вопрос. Во-первых, потому что это вопрос морального будущего нашего общества. Мы совершенно разучились друг друга понимать. Сейчас говорим о том, что надо учиться демократии, учиться спорить. Но не в этом же дело! Что значит учиться спорить? Надо учиться друг друга понимать и уважать. Кроме того, это очень важный вопрос в межнациональных отношениях.
Мы уже говорили о том, что культура, в том числе и национальная культура, вырабатывает как бы два полюса: и интеллигентного человека, и антиинтеллигентного. Вся беда в том, что разные национальные группы сталкиваются как раз чаще всего своими антиинтеллигентными представителями и создают впечатление обо всем коллективе по этому человеку, потому что интеллигентного человека найти трудно, их вообще немного.
Скажем, мне было счастье знать в Эстонии такого человека, как Уку Мазинг1. Это был образец интеллигента. Человек огромных знаний, тонкой души, человек огромной культуры, для которого и культура Востока, и культура Запада — все это было для него родное. Кроме того, он был действительно интеллигентный человек по своей необычайной скромности. Я бы так сказал — он светился. Достаточно было с ним побыть, чтобы почувствовать себя более благородным. Он был в высшей мере благородный человек.
И конечно, таких, как он, были не единицы. Я не хочу перечислять, но не могу не вспомнить доцента Рихарда Клейса2 из нашего университета и Кал-листу Канн3. Это тоже были интеллигентнейшие люди. И конечно, высокоин-
1 Уку Мазинг (1909—1985) — эстонский поэт, богослов, филолог, блестящий знаток древних языков, переводчик и один из редакторов перевода Библии на эстонский язык. Принимал участие в организованных Лотманом Летних школах по вторичным моделирующим системам, печатался в «Трудах по знаковым системам».
2 Рихард Клейс (1896—1982) — доцент Тартуского университета, эстонский историк и филолог, редактор «Эстонской энциклопедии», преподаватель латинского языка и античной литературы.
3 Каллиста Канн (1895—1983) — заведующая кафедрой немецкого языка в Тартуском университете, составитель многих словарей и учебников немецкого и французского языков, тонкий знаток французской, немецкой и русской культуры.
482
теллигентные люди есть и в России. Я опять-таки не буду перечислять, но я думаю, что все знают имя академика Андрея Дмитриевича Сахарова или же имя Дмитрия Сергеевича Лихачева. Это люди высочайшего благородства и подлинной интеллигентности. Но ведь в быту, на улице мы встречаемся не с этими людьми, и мы создаем себе представление о целом национальном коллективе по людям, как раз противоположным интеллигентности. Почему?
Во-первых, как я сказал, потому что интеллигентных людей мало. А почему их мало? Вообще мало людей одаренных, еще меньше людей высокоталантливых, а человек гениальный попадается редко. Но дело еще в другом. Интеллигентный человек часто является самой первой жертвой разнообразных репрессий. Мы можем на самых разных примерах видеть, как диктаторские режимы прежде всего убирают именно эту группу людей. Потом очередь доходит и до других, но прежде всего падают жертвами именно эти люди.
Напомню вам, что еще в начале революции, еще после Февральской революции, Алексей Максимович Горький выступил с предостережениями. Он понимал, какое высокое значение для России имеет русская интеллигенция и как ее мало. И он выступил с рядом статей, которые тогда осудили все1. Очень резко высказался против статей Сталин, который тогда сказал, что Горькому, видимо, захотелось в архив, где уже находится и Плеханов. Сталин уже тогда был груб. Между тем сейчас перечитать эти статьи Горького полезно. Позже, в 1918—1919 годах, Горький, организовав в Петрограде известную КУБУ2, занялся как будто совершенно непродуктивным делом: обеспечивал людей интеллигентного труда пайком, калошами, постоянно заступался, потому что ЧК все время арестовывало то того, то другого. Горький писал, что этот — крупный писатель, тот — известный профессор, его расстреливать нельзя, он обладает знаниями, которые надо сохранить и передать. Горькому было в высшей мере свойственно понимание, что отдельные люди аккумулируют национальную культуру. Они выступают как бы как библиотеки и живые лаборатории, поэтому гибель одного человека — это настоящая национальная трагедия, потому что он уносит с собою огромную часть культуры, ибо все записать и передать нельзя.
В начале XV века итальянский гуманист Лоренцо Валла назвал пять условий, которые могут создать гуманиста, то есть человека высокоинтеллектуального и интеллигентного одновременно. На первом месте — общение с людьми высокого образования, он имел в виду — с гуманистами, с людьми возрождающейся культуры, с людьми Ренессанса. На втором месте было наличие книг. На третьем месте — условия места, на четвертом — времени и на пятом — наличие свободного времени, досуга. Правда, при этом он не только поставил на первом месте живое общение. В дальнейшем рассуждении — а это такая высокая ораторская речь, которая сначала дает тезисы, а потом их как бы опровергает, — он показал, что второго, третьего, четвертого, пятого условий у него в жизни не было. Ни свободного времени, ни богатства, ни денег, ни места, ни, кажется, вначале даже библиотеки не было. Но у него было первое и то, что он считал важнейшим: живое общение с людьми круга
1 Подразумевается цикл статей М. Горького «Несвоевременные мысли».
2 КУБУ — Комиссия по улучшению быта ученых.
483
ренессансных гуманистов. И это не случайно, видимо. Это живое общение занимает особенно важное место.
Действительно, выучиться какому-нибудь знанию можно в школе, на лекциях, в крайнем случае — по книгам. Если сохранились книги, если их не уничтожили, то можно восстановить знания. Но передать культурную традицию может только интеллигент. На прошлой лекции, говоря о комплексе оккупанта, я утверждал, что это человек, который отрезал свою культуру и не принял чужую, который приходит как победивший варвар. Напротив, интеллигентность — это всегда связь культурных традиций, накопление материалов. Это живет в человеке и передается от человека к человеку.
Мы знаем, что когда происходит хиротония, то есть когда епископ возводится в сан и на нем должен почить Святой Дух, то нужно, чтобы к нему прикоснулись. Тот, кто уже рукоположен (от этого и выражение — «хиротония», или рукоположение), должен прикоснуться к новому и как бы передать благодать. То же самое происходит и в сфере культуры. Культура требует живого общения, требуется видеть культурного человека, общаться с интеллигентным человеком. А если эта цепь порвана? Если тот, кто мог бы передать, выбыл и передать некому? Тогда то, что могло бы сделаться очень быстро, накапливается опять сотнями лет. Поэтому небрежение к интеллигентности — вещь очень опасная, и перерыв, разрушение здесь — это такая же национальная катастрофа, как гибель библиотеки, — вот то, что произошло в Ленинграде, в Библиотеке Академии наук. Конечно, — национальная катастрофа, не лучше Чернобыля.
Таким образом, мы видим, что эта цепь, с одной стороны, очень крепкая, она зиждется на тех чувствах, которые связывают мать и ребенка, она сидит в человеке. И с другой — она очень хрупкая, ее легко разрушить и сломать. Сейчас мы пожинаем плоды. Мы уже открыто, в печати, с трибун говорим о том, что научно мы отстали, что в науке мы стоим на позорном месте в мире, где-то между странами, которые получили самостоятельность десять лет тому назад. Но почему? Ведь не было так. Здесь огромна вина тех, кто несет ответственность за потери в интеллигентных людях — носителях культуры. Я подчеркиваю — в интеллигентных людях, а не в образованных. Потому что когда мы видим, что такой-то образованный, увенчанный лауреат, академик подбирает вокруг себя ничтожных карьеристов или же заставляет своих учеников везде ставить на первом месте его имя, даже если к этой работе он не имел никакого отношения (а, увы, у нас это входит в привычку в академических кругах), то это, конечно, не интеллигентный человек. В науке это такой же герой, как и в повести Павлова, — тот же бюрократ.
Бюрократ есть как бы в чистом виде антикультурная фигура. И как человек интеллигентный передает свою интеллигентность, так бюрократ передает свое хамство. Это гены — они плодят себе подобных, там нет нейтрального места. Когда мы вырываем из какой-то цепи человека таланта, интеллигентного, создателя культуры, на это место сядет бюрократ, и он будет штамповать подобных себе. Через некоторое время мы сами с удивлением скажем: почему же у нас так получается, что земля не родит и ничего не работает, и наука, которая была замечательная, куда-то вся подевалась? Это — результат расточительности, такого же экологического преступления. Точно так же, как земля
484
не без конца родит, и народ не без конца выдвигает таланты. И если насиловать землю, то она устанет, и если насиловать народ, то он тоже устанет.
Таким образом, понятие интеллигентности это не есть нечто приятное, но второстепенное. Нам очень важно, чтобы у нас была техника. Если мы сами не можем ее сделать, то мы ее купим или потихоньку как-нибудь добудем нелегальными путями, и думаем, что все будет в порядке. Ничего не будет в порядке! Нужно, чтобы национальный организм был здоровым, чтобы он сам порождал культуру, чтобы он органически порождал свое развитие, а не существовал бы на переливании чужой крови извне. Поэтому необходимо понять, что такие как будто бы чисто моральные качества — толерантность, вежливость, интеллигентность, уважение к человеку — это вопросы жизни.
У нас вошло в обычай словом «интеллигентный» ругаться. Это не случайно, это установка на то, что интеллигенция — наемные лакеи буржуазии, она враждебна, антинародна, мягкотела и все прочее. Это ошибочная и вредная установка.
Итак, мы можем сказать одно: духовный потенциал народа выражается в его творческих силах и в его способности порождать из себя интеллигентность.
Благодарю за внимание.
Лекция 3
Добрый день!
Мы продолжаем наш разговор на тему «Культура и интеллигентность». Я снова хочу напомнить, что речь идет об интеллигентности как о некотором психологическом человеческом свойстве, я бы сказал, некоей степени одухотворенности, а не о социальной группе или группе, связанной с образованием, местом работы и т. д. Это нужно опять подчеркнуть, чтобы у нас не возникало недоразумений. И сейчас надо было бы остановиться на другой стороне вопроса.
В прошлый раз мы говорили главным образом о таких душевных свойствах, как терпимость и доброта. Как вы помните, я даже привел образ, имеющий научное основание, — диалог между матерью и младенцем как модель идеального взаимопонимания и понимания, основанного на любви и доброте. Но доброта не есть единственное психологическое свойство. Более того, в ситуациях, которые нам предлагает история, в сложных и зачастую трагических ситуациях, доброта оказывается вынужденной быть не для всех и не всегда «доброй». И старый образ гуманиста — с мечом на бедре, гуманиста, который способен не только проповедовать, но и защищать свою проповедь, — этот образ имеет основание. Об этом стоит поговорить, потому что у нас
1 Передача вышла в эфир в 1989 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1996. № 3—4. С. 57—64.
485
бытует представление, будто интеллигентный человек — это человек мягкотелый, нечто вроде манной каши, поэтому в особенно важных и острых ситуациях он как бы и ненадежен, между тем как есть такие железобетонные герои, которые и представляют в подобных ситуациях настоящую опору.
Много было написано произведений о неустойчивом интеллигенте, который легко впадает в панику, которого надо контролировать, поправлять, воспитывать, — особенно воспитывать. Сколько у него было воспитателей! Причем воспитатели эти сами часто нуждались в воспитании и понимали воспитание, скажем так, вплоть до физического уничтожения. И этот миф настолько в нас укоренился, что об этом нужно сказать несколько слов. В этом смысле меня глубоко обрадовала повесть писателя, который принадлежит к не очень многочисленной группе пишущих о войне правду, во-первых, потому, что сами ее знают, а во-вторых, потому, что правдивы. Одно без другого работает плохо — правдивость без знания и знание без правдивости. Я имею в виду Василя Быкова, и все слушатели наши, наверное, помнят повесть «Сотников», по которой был снят фильм, по-моему менее глубокий, чем повесть1.
Как вы помните, там сталкиваются два героя. Один представляет собой крепкого человека, хорошего старшину, которого в строевой ситуации, в ситуации «нормальной войны», конечно, следовало бы предпочесть. И другой герой, воплощающий в себе (не в том дело, что у него профессия та или другая) человека высокой духовности и высокой внутренней интеллигентности. Он вначале поворачивается как бы неприятной стороной, чего нет в фильме (там он сразу же — святой, с первого кадра — Христос, и поэтому нет динамики в фильме). А в повести он ведет себя как бы и хорошо, но неумело — он идет в разведку простуженный, из благородства душевного. Однако не всегда душевное благородство уместно. Он фактически своим кашлем проваливает операцию. Но когда они попадают в ситуацию, где уже ни физическая сила, ни умение, ни те качества, которые в обычной жизни дают преимущества человеку типа старшины Рыбака, не востребуются, когда они попадают в ситуацию крайнюю, где можно выдержать только силой духа, только душевным полетом, то оказывается, что такой надежный, такой крепкий старшина Рыбак — пасует. Сотников — интеллигент, человек неумелый, до определенного момента — обуза. Он мешает, когда стоит простая задача украсть барана — его надо украсть для того, чтобы накормить замерзших в лесу партизан, — и умело, спокойно уйти. Тут он плох, тут он провалил, но когда надо вынести то, что вынести нельзя, тут оказывается, что человек физически слабый, не всегда умелый — выше и надежнее.
Есть еще одна повесть другого очень правдивого писателя — Виктора Некрасова. Его «Судак» — без претензий, правдивый небольшой рассказ о лейтенанте Ильине, над которым все тоже как-то посмеиваются. Он — Судак, его так называют. На нем форма сидит плохо, он сугубо штатский человек, но там, где надо проявить силу духа, оказывается, что внутренняя интеллигентность — это та крепость, которую взять труднее, чем одолеть физическую силу.
1 «Восхождение» Л. Шепитько (1977).
486
Поэтому тенденциозные рассуждения о мягкотелости, о слабости интеллигентной души — это разговоры, которым я верю плохо. Мой жизненный опыт тоже свидетельствует о том, что люди сильной души — это люди, которые могут на что-то опереться: одни — на религию, другие — на веру в свой талант, третьи — на чувство своего нравственного долга перед народом, но всегда — на нравственное чувство. Эти люди оказываются способными вынести то, что физическая сторона человека вынести уже не может. И поэтому я думаю, что высокой интеллигентности внутренне присущ героизм. Это подтверждается историей, потому что история человечества дает много примеров героизма, высокого героизма. Как правило, они связаны с людьми высокого душевного полета, которых я называю людьми интеллигентной души.
И это вызывает еще один поворот темы. Человек такого типа неизбежно приходит в конфликт со злом. Он, как правило, борец, и борец в тяжелых ситуациях. Отношения его с власть предержащими редко складываются идиллически. Об этом тоже нужно сказать, потому что у нас бытует и другой миф, который использует социологическое утверждение, но, как очень часто бывает, вульгаризирует его и доводит до примитива. Это представление о том. что интеллигентный человек, как любят говорить, — наемный лакей власти. Это глубоко ошибочное представление. Опять здесь путаются понятия. Люди интеллектуального труда, которые включены или в бюрократическую машину по своим должностям, или в машину управления, администрации, — они могут называться интеллектуалами (их иногда называют интеллигентами), или людьми интеллигентного труда, или еще как-то. Но когда мы переносим это представление — а это делается сплошь и рядом — и на людей, выполняющих в обществе функции его ума и совести, а совсем не функцию обслуживания государственной машины необходимыми ей теориями, получается совсем иное.
Как правило, люди эти не только неподкупные, но и готовые за свою неподкупность платить, и опять-таки вся история тому иллюстрация. Ни одна из общественных групп не знает и никогда не знала столько мучеников. Поэтому не только глубоко оскорбительно, когда мы всех этих людей приравниваем к лакеям. Это такой же примитив, как когда мы в жару антирелигиозной полемики говорили, что тот или иной мученик, жертвовавший собой на арене римского цирка, обманывал народ для того, чтобы затемнить его сознание религиозными догмами. Такая примитивность — всегда опошление и всегда не умна, и точно так же мы не умны, когда в высоком самопожертвовании людей интеллигентной души видим какое-то корыстное служение очередному социальному строю.
Более того, чтобы такое явление, как интеллигентность, возникло, нужны люди определенной степени независимости, и общество в разные исторические моменты выделяет такие относительно независимые группы. Часто это бывают люди, выброшенные из общества или же сами порвавшие с ним связи. Всегда будут люди, которые не устроились уютно в данной социальной среде. Их еще нельзя назвать людьми интеллигентной души, но это уже почва, среда, из которой они вырастают.
Мы будем встречать таких людей на разных этапах исторического развития, и автоматически мы никогда не скажем, что это воплощенная интелли-
487
гентность. Но мы скажем: это среда, где она может зародиться. Так, например, в средние века возникают определенные группы — на Руси их называют изгоями. Они как-то не пригрелись в обществе, они в каждой среде — чужие, им неуютно, они — критики. Они, конечно, тоже далеко не всегда идеальны. Точно так же, как разбойный элемент сливается с элементами антифеодального крестьянского протеста (это ведь тоже люди, которые не нашли себе места, убежали, — это вольница), точно так же и люди более широкого ума, более напряженной совести, а иногда просто беспокойные, уходят, скитаются, становятся бродягами, часто — интеллектуальными, образованными. Я говорю, например, о тех людях, которых в Европе в XII веке называли вагантами, то есть «бродячими». Это часто были школяры, а школяр в средние века — это, в общем, социальное положение. Пока он числится при том или другом университете или при той или другой монастырской школе, у него есть социальный статус, а потом он переходит из одного места в другое, начинает бродить по дорогам.
Итак, школяры, монахи, члены странствующих или нищенствующих орденов, паломники — то есть люди, которым ходить положено. Они ходят потому, что таково их место на земле. В средние века это отнюдь не редкий случай, потому что земля — вообще место паломничества. Но среди них оказываются люди, которые совсем не идут к святым местам, — они лишь прикидываются благочестивыми странниками, а на самом деле они развеселые, сочиняющие песни и куплеты отнюдь не всегда благочестивого содержания и вносящие в поэзию элементы античной любовной лирики и народной поэзии. Когда в начале XIX века обнаружили эти сборники, то в головах романтиков представления о средних веках были просто перевернуты. Рядом с мечтательным отшельником, благочестивым воином за Гроб Господень появился развеселый эрудит, сочиняющий латинские, довольно вольного содержания, а иногда и просто непристойные, стихи. Это поэт-профессионал или эрудит-профессионал, которому нет места в жизни. Эта среда выделяет из себя отдельных людей более высокого типа. Эта среда — оппозиционная. Но ваганты оппозиционны в определенных пределах, они не доходят до открытого бунта. Они стоят от общества как бы чуть-чуть, на два шага, в стороне и смотрят на него насмешливо, критически, с издевкой (и это нравится некоторым властителям, а некоторым это не нравится), но уже они как бы играют с обществом, стоят вне его.
Такова же позиция людей эпохи Ренессанса. Они сами себя называли гуманистами (от humcmus — «человеческий»), поскольку высоко ставили и человеческое достоинство, и гуманитарные науки — науки о человеке, и светскую образованность. Это были люди социально очень разные. Там были и высокие иерархи церкви (отдельные гуманисты, как папа Николай V, даже занимали папский престол), они часто были государственными служащими, как Никколо Макиавелли, который долгие годы служил Флорентийской республике. Но при этом они были не просто служащими, не просто иерархами. Они еще образовывали братство людей культуры, особое, не зафиксированное, но братство людей, легко узнающих друг друга. Так, скажем, Томас Мор узнал Эразма Роттердамского, когда тот явился к нему, не представившись. Он продемонстрировал свои знания, и Томас Мор вскричал: «Ты или Эразм,
488
или сам дьявол». Они узнавали друг друга, как тайные заговорщики, и действительно, были в этом мире как бы отдельным телом, заговором людей ума, людей культуры. Но отношения их с властью были сложные, хотя они редко переходили в конфликт. От них можно протянуть ниточку к той республике философов, которая сложилась в XVIII веке в Европе.
XVIII век — век, который сам себя называл веком просвещения и который считал, что он — великий век, потому что он — последний век несчастий человечества. Это век, когда люди, обремененные суевериями, предрассудками, обагренные кровью предшествующей нелепой человеческой истории, увидели свет разума, и теперь — ведь не может же быть, чтобы люди, которые увидели свет, остались бы по-прежнему жить в темноте, — и вот сейчас, на пороге двух веков (они ждали XIX век) происходит великое превращение. Как скажет Карамзин: мы чаяли великого соединения теории с практикой. Философы создавали теорию, а сейчас наступит практика, которая будет воплощена во всеобщем братстве людей, — помните гимн «К радости» Шиллера: «Обнимитесь, миллионы!» И молодой Карамзин мечтал: что, если бы он мог стать на высокую гору и собрать все человечество вокруг себя и сказать: «Братья, обнимитесь», и все бы со слезами друг друга обняли, тогда он мог бы спокойно отдать свою душу Господу. Это мечты юноши. Карамзину придется пережить в них горькое разочарование. Но это мечты эпохи. Герцен позже писал, что никогда еще грудь человеческая так легко не дышала, как в великую весну 1790-х годов. Великая весна 1790-х годов привела отнюдь не к лету, а к кровавым событиям еще не слыханного до того масштаба. Сначала к революции, к террору, а затем к войне, которая с 1792 по 1815 год сотрясала всю Европу от Гибралтара до Москвы.
В этой обстановке ожидания жили философы, а их было немного — около двух десятков человек в разных странах — от Петербурга до Лондона (но столица их была, конечно, Париж). Они были на самом деле такими же людьми, как и все остальные, и так же доступны и человеческим страстям, и зависти, и ревности, были так же раздираемы противоречиями. Вместе с тем они были едины в одном: они себя чувствовали апостолами нового века и искренне верили, что их слово создает новый мир. И этим словом, которое объединяло всех, было слово «терпимость», толерантность. Терпимость, которая противостояла в их сознании средневековой нетерпимости, ненависти, стремлению силой навязать свои взгляды. Но очень скоро эти люди столкнулись с тем, что терпимость, чтобы не превратиться в бессмысленное слово, должна стать словом борьбы. Не случайно их противники бросили им в одной из сатирических песен такую кличку: tolerants intolerants, то есть терпимые нетерпимцы или нетерпимые терпимцы — те, кто проповедуют терпимость, а сами нетерпимы.
Это, между прочим, частый поворот дела. Когда враги демократии чувствуют, что они потеряли свои позиции, они начинают взывать к демократии и говорить, что это недемократично подвергать их такой острой критике, что надо быть терпимыми, поэтому само слово «терпимость» ставило вопрос и об энергии этого слова, и о борьбе. И здесь я позволю себе напомнить один эпизод.
Речь идет о Вольтере. Я специально останавливаюсь на Вольтере, потому что многое и в человеческом поведении, и в личности этого действительно великого человека нас сейчас раздражает. Вольтер нам сейчас не кажется таким
489
апостолом истины, и уж тем более его личные свойства, как говорил Пушкин, нуждаются в оправдании. И все-таки я хочу привести в пример его. Речь пойдет о терпимости. Вольтер — проповедник, писатель, философ, прекрасный поэт, драматург, памфлетист неугомонный, человек, который при физической слабости обладал неистощимой энергией духа, не был только тем язвительным насмешником или, как его называли его враги, циничным противником всего старого, он был еще и человеком великой души, и души глубоко интеллигентной. Это, может быть, звучит сейчас неожиданно, — попробую объясниться. Это не идеи, а душа, личность.
Каждый год в годовщину Варфоломеевской ночи Вольтер был болен. Варфоломеевская ночь... С тех пор прошло до эпохи Вольтера почти два столетия, можно было бы и забыть об этом ужасном проявлении взаимной нетерпимости, когда католики, нарушив перемирие, перерезали без сожаления ночью женщин, детей, стариков — протестантов, наводнивших Париж вместе с адмиралом Колиньи. Страшные погромы прошли по югу, в Тулузе, Франция была вероломно залита кровью во имя единства церкви и во имя профанируемой религии. Можно было философски осуждать это событие, можно было критиковать историческое прошлое — это мы все делаем очень легко и даже любим, но быть больным в этот день — это означало нечто другое. Это означало не только идеи, но и совесть, прошедшую через тело, совесть, дошедшую до глубин. И это открыло Вольтеру одну область деятельности, одну сферу, которая для меня составляет самую заслуживающую уважения, — это его деятельность по защите несправедливо обвиненных, особенно обвиненных религиозным фанатизмом.
Все помнят историю Каласа, гугенота. Юг Франции, недалеко от Тулузы — с одной стороны, там много протестантов (гугенотов), но там же очень сильна и фанатически напряжена католическая тенденция. Поскольку за этим уже тянется длинный хвост убийств, предрассудков, городская мещанская масса все время ждет заговоров со стороны протестантов. Происходит такая история. В семье протестанта, старика Каласа, — несчастье: кончает с собой, видимо, в припадке безумия, сын (он повесился). Сначала — городские слухи, сплетни, затем — вмешательство монахов, затем вмешательство городского суда. Суд происходит в обстановке фанатизма, в нарушение всех законов. Отца обвиняют в убийстве сына. Идет слух, что сын хотел перейти в католичество и отец его убил. Следует ужасный приговор. Шестидесятилетнего старика подвергают сначала колесованию, палач ломом перебивает ему руки и ноги, потом его труп сжигают. Дочери его отданы в католический монастырь, семья вынуждена бежать.
Это дело становится известным Вольтеру. Вольтер не просто берется защищать память Каласа, он трепещет, исходит ненавистью и слезами, пишет друзьям, пишет людям, стоящим близко к правительству. Он делает этот вопрос достоянием европейского общественного мнения. Несправедливость в глухом углу южной Франции обсуждается всей Европой — от Петербурга до Лондона, и в конечном счете, правда посмертно, Калас оправдан и дочери возвращены из монастыря, а главное — это победа духа.
Затем еще одна история, очень похожая. Тоже недалеко от Тулузы, у другого протестанта — тоже несчастье. Дочь, видимо не очень умственно креп-
490
кая, попадает а монастырь, где ее с помощью бичевания пытаются обратить в истинную веру, она убегает и, видимо в состоянии безумия, падает в колодец. Семью, мирную провинциальную, тихую семью Сирвенов обвиняют в убийстве из ритуальных соображений. Семье удается бежать, но все они заочно приговорены к смерти. Если почитать письма Вольтера той поры, они писаны кровью: «Я, старик, я плачу оттого, что принадлежу к этой ужасной нации. Они с площади, где казнят и колесуют, переходят в комическую оперу. Это тигры, обезьяны». Но через некоторое время произошла еще одна история, уже не на юге Франции, а на севере. Молодой человек, Ла-Барр, дворянин, стал предметом ревности, поскольку одна дама, настоятельница монастыря, оказывала ему предпочтение, которое до этого она оказывала одному судейскому. И судейский этот обвинил молодого человека в кощунстве. У него сделали обыск, нашли сочинения Вольтера и еще некоторые вольнодумные романы и обвинили в оскорблении святыни. А тут как раз кто-то на мосту поцарапал распятие. С молодым человеком поступили ужасно: ему вырвали язык, отрубили правую руку, голову и потом труп сожгли.
Таким образом, Вольтер, когда он орудием насмешки боролся с фанатизмом, совершенно не был человеком, который в кабинете спокойно выбирает способы борьбы. Сейчас легко нам, глядя назад, в середину XVIII века, сказать, что мы бы поступили иначе, чем Вольтер, и, может быть, не впадали бы в его крайности в насмешках. Но он имел перед собой кровожадного и торжествующего врага и боролся с ним всем, чем мог. И не только с религиозным фанатизмом — любая несправедливость поражала его так, будто это с ним совершается несправедливость. Он поднимал много судебных дел. В архивах безгласного, молчаливого суда старого режима накапливалась несправедливость за несправедливостью. Вольтер был старик, он уже был дряхл и последние слова, которые он написал, — будто это несправедливость, проходящая через его сердце, — это были слова, обращенные к человеку (вернее, уже к его наследнику), несправедливо осужденному. Речь шла о французском генерале Лалли, который сражался в Индии, сдал Пондишери англичанам, был обвинен в измене и казнен. Вольтер доказывал, что генерал не виноват, что он — жертва многочисленных злоупотреблений и «козел отпущения». Уже перед смертью Вольтер узнал, что Лалли оправдан. И последнее, что он написал: «Умирающий воскресает, узнав великую весть».
Если человек был настолько поражен несправедливостью мира, что в минуту, когда он покидал этот свет, думал о борьбе с этой несправедливостью, то он заслуживает не только уважения, но и оправдания в своих грехах. Я не думаю, чтобы многие из тех, кто сейчас легко бросает в него камень, могли бы в своей биографии привести такие факты.
Итак, защита толерантности, защита гуманности требует смелости. Действительно смелости, потому что борьба шла отнюдь не в безопасных условиях. И Вольтер — не единственный. Мы еще будем видеть длинную галерею людей совести, людей, для которых борьба с несправедливостью, с торжествующим хамством была более важна, чем личная безопасность и даже личная жизнь.
Благодарю за внимание.
491
Лекция 4
Добрый день!
Мы продолжаем наш разговор на тему «Культура и интеллигентность». В прошлый раз я говорил, как, может быть, слушатели помнят, о том, что интеллигентность, включающая в себя и глубокую душевную мягкость, и доброту, требует твердости и готовности к борьбе и готовности проявить героизм. Но, кроме того, это требует как бы отстраненного, критического взгляда на действительность, поскольку мыслящий, чувствующий, имеющий совесть человек — человек оценивающий, и потому он оценивает и себя. Но для этого он должен обладать определенной степенью самосознания, иметь силу посмотреть на себя извне, увидеть себя чужими глазами, а не только смотреть, понимая, что мир — это что-то другое, а он — как бы центр этого мира. Умение посмотреть на себя, на свой мир извне, умение посмотреть на свой коллектив, на свою культуру и на свою Родину извне — и изнутри и извне одновременно — создает такую черту интеллигентного человека, как страдающая любовь к Родине.
Свойство интеллигентного человека — быть привязанным к своей культуре, к своему народу и к своей Родине. Но здесь нет и не должно быть того, что французский писатель Стендаль называл «холопским патриотизмом», — некритического отношения. Более того, интеллигентный человек страдает от собственных недостатков, замечает их гораздо острее, чем, может быть, любой, даже неприязненный, взгляд извне. И точно так же он страдает от недостатков своей Родины. Поэтому для людей, принадлежащих к такому поверхностному, а иногда и рабскому чувству любви к Родине, которое всегда связано с безудержным самовосхвалением, — для них человек этого мучительного, интеллигентного, высоконравственного суда над собой и над своим миром всегда кажется чуть ли не враждебным этому миру.
Об этом очень хорошо писал Гоголь — человек, который был болен любовью к Родине, который сгорел в этом пламенном чувстве и вместе с тем как никто чувствовал ее недостатки. Напомню вам то, как Гоголь кончил «Мертвые души». Гоголь предвидел упреки, что в «Мертвых душах» — в романе (поэме, как он называл), в котором он хотел и показал «всю Русь», он не вывел того, чего ждет поверхностный читатель, — положительного, идеального героя — героя, который бы воплотил в себе добро. У Гоголя оказались одни маски, гримасы, и он предвидел, что его обвинят в отсутствии патриотизма. Поэтому, завершая первый том, он писал: «Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех
1 Передача вышла в эфир в 1989 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1996. №5—6. С. 81—90.
492
углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг крики: „Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше, хорошо ли это? А что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе? Думают, разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?"».
«На такие мудрые замечания, — писал Гоголь, — особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя прибрать в ответ. А разве вот что: жили в одном отдаленном уголке России два обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом». Далее Гоголь пишет, что Кифа Мокиевич был занят философскими вопросами, например: почему зверь родится нагишом, а не вылупливается из яйца, и что было бы, если бы слон вылупился из яйца, какое большое яйцо для этого надо было. «Другой обитатель был Мокий Кифович, родной сын его. Был он то, что называют на Руси богатырь, и в то время, когда отец занимался рожденьем зверя, двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться. Ни за что не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьем-нибудь носу». Несколько пропускаю. И вот люди стали говорить отцу, — опять Гоголь: «„Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич", говорила отцу и своя и чужая дворня: „что у тебя за Мокий Кифович? Никому нет от него покоя, такой припертень!" — „Да, шаловлив, шаловлив", говорил обыкновенно на это отец: „да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый: укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой. Что, право, думают, мне разве не больно? разве я не отец? Что занимаюсь философией, да иной раз нет времени, так уж я и не отец? Ан вот нет же, отец! отец, черт их побери, отец! У меня Мокий Кифович вот тут сидит, в сердце! Уж если он и останется собакой, так пусть же не от меня об этом узнают"»1.
Именно об этом и писал Некрасов после смерти Гоголя в стихотворении «Блажен незлобивый поэт» — о том мучительном чувстве самокритики, которое неизбежно включается в понятие интеллигентности. Это чувство самокритики делает человека интеллигентной души всегда одновременно занятым работой над собой и заинтересованным в исправлении дел на своей Родине. И то и другое гораздо мучительнее, чем спокойное житье мещанина. Но жизнь интеллигентной души всегда мучительна.
В прошлый раз мы говорили о некоей среде, из которой выходят люди интеллигентного самосознания. На этом стоит задержаться несколько подробнее. Вопрос этот в достаточной мере сложен и противоречив.
С одной стороны, чувство высокой ответственности и вообще высокие душевные чувства, как правило, вырабатываются в тех социальных кругах, которые прочно связаны с национальными традициями, — в России, да и в других странах, в крестьянстве (в значительной мере), в дворянстве, в тех кругах, которые крепки некоему укладу жизни. Высокий душевный строй возни-
1 Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. Т. 6. С. 243—244.
493
кает исторически, постепенно накапливается, и в мире, который подвержен вулканическим изменениям, он скорее разрушается, чем создается.
А с другой стороны, как вы помните, я говорил о том, что среда вагантов, среда философов-просветителей, среда, как бы оторвавшаяся от массы, от социального монолита, создает условия для выхода этих особенно ярких личностей, составляющих как бы совесть народа и эпохи.
Это — кажущееся противоречие. Вместе с тем это противоречие самой жизни. Действительно, духовные ценности накапливаются в устойчивых, традиционных и медленно развивающихся жизненных механизмах. Но одно дело эмоции, чувства, и конечно, в той же средневековой среде народа и в монастырской средневековой жизни, и в других толщах жизненного традиционного уклада накапливались высокие нравственные ценности. Но вместе с тем между этим внутренним чувством и деятельностью, поведением (тем, что присуще отдельной личности), самосознанием существует известный разрыв. Для того чтобы спонтанное внутреннее чувство интеллигентности стало фактом общественной жизни, оно должно накопиться в народных исторических пластах, а потом перейти к тем людям, которые обладают устойчивой свободой, «отдельностью», к тем кругам, где вырабатывается личность, где вырабатывается самосознание, и тогда эта накопленная народом ценность становится фактом осознанным и превращается в поведение.
Итак, перед нами два связанных и как будто бы контрастных, а на самом деле пересекающихся, друг другу помогающих — и друг другу мешающих — механизма. И это мы очень хорошо увидим на истории русской интеллигенции. Не уходя глубоко, дальше Петровской эпохи, если мы начнем по крайней мере с первой половины XVIII века, то мы увидим как бы два социальных механизма. Они оба уходят корнями в предшествующую культуру — в культуру русскую и в культуру европейскую в целом, поскольку европейский континент всегда имел в каком-то смысле общую культуру (по крайней мере, по контрасту с культурой других регионов), — и вместе с тем они создают новые условия. Сегодня мы поговорим о той среде в XVIII веке, которая была связана с разночинной традицией.
Для начала позволю себе прочесть цитату из Герцена. Статья Герцена, опубликованная в «Колоколе», называвшаяся «Семь лет» — это семь лет царствования Александра II — была вызвана арестом Чернышевского. У Герцена с Чернышевским были сложные отношения, отнюдь не идеальные, — обоюдная настороженность, взаимное непонимание, и вместе с тем когда Чернышевский был выведен на площадь и поставлен к позорному столбу, разногласия кончились. Герцен посвятил этому событию написанную кровью статью. В статье «Семь лет» он дал как бы исторический обзор культурного лица среды, из которой вышел Чернышевский. Герцен писал о том, как сложилась та среда, которая ему самому была чужда, которую он не понимал до конца и которая его не понимала, но которая была в ту пору средой революционной молодежи.
Я зачту только несколько отрывков «Ей доставалась одна обида сверху и одно недоверие снизу. Ей достается великое дело развития народного быта из неустроенных элементов его — зрелой мыслью и чужим опытом. Она должна спасти народ русский от императорского самовластия и, — Герцен
494
выделил курсивом, — от него самого». Это очень важная мысль — спасти народ от народа.
«Ее не тяготит ни родовое имущество, ни родовое воспоминание, в ней мало капиталов и вовсе нет привязанности к существующему. Она стоит свободная от обязательств и исторических пут. Предшественником ее был плебей Ломоносов, могучий объемом и всесторонностью мысли, но явившийся слишком рано. Среда, затертая между народом и аристократией, около века после него билась, выработывалась в черном теле. Она становится во весь рост только в Белинском и идет на наше русское крещенье землею на каторгу в лице петрашевцев, Михайлова, Обручева, Мартьянова и пр. Ее расстреливают в Модлине, — Герцен имеет в виду тех русских офицеров, которые отказались стрелять в поляков и были расстреляны, — и разбрасывают по России в лице бедных студентов, ее, наконец, — эту новую Россию — Россия подлая показывала народу, выставляя Чернышевского на позор»1.
Вот об этой среде мы и будем говорить, потому что она еще не была тем, что мы называем миром интеллигентного человека, но была тем раствором, из которого выпадали кристаллы, она была той питательной средой, из которой действительно (Герцен прав) между Ломоносовым и Чернышевским сложилось большое культурное дело. Что это за среда в социальном смысле?
Начиная с Петровской эпохи возник вопрос о необходимости образованных людей, а поставлен этот вопрос был государством в чисто практических целях. Новому бюрократическому государству, складывавшемуся в большой административный механизм, нужны были люди нового склада, новых профессий, нового типа образования, — и их надо было откуда-то брать. Возник вопрос об учебных заведениях. Учебные заведения той поры носили отчетливо сословный характер. Мы сейчас не будем говорить о дворянских учебных заведениях — это тема будущего разговора. Разные школы открывались для того, чтобы готовить и канцеляристов, и мастеров разных ремесел, и младших офицеров, и вообще людей, которые могли обслуживать разнообразные возникающие новые профессии — от землемерия до медицины. Для этих школ надо было находить учеников. Дворяне не шли в эти школы. Они предпочитали идти в гвардию и, пройдя через гвардейскую службу, получать чин, а потом или же оставаться в армии, или же выходить в отставку и ехать в свою деревню. (Исключая ту часть дворян, которые фактически, кроме дворянского имени, ничего не имели, — их называли «беспоместными»; по своему социальному быту они тяготели скорее к не-дворянству.) С другой стороны, новая, введенная Петром, перепись населения и подушная подать закрепила огромную массу, в девяносто с лишним процентов всего населения России, на положении крепостных крестьян. Крепостных крестьян тоже не брали в эти учебные заведения. Кто же мог туда пойти?
Была такая категория — «солдатские дети». Солдат служил при Петре всю жизнь. После того, как он первые годы проводил в линейных полках и здоровье становилось все хуже, он делался, как мы бы сказали, старослужащим (тогда их называли инвалидами) и его переводили в гарнизонный полк.
1 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1959. Т. 18. С. 243—244.
495
В гарнизонном полку он, как правило, женился и жил зачастую не в казарме, а с семьей, или же семья жила в каком-то приказарменном помещении, и у него появлялись дети.
Солдат (рекрут) в молодости был крепостным, но сын его уже крепостным не был, он попадал в особую категорию солдатских детей. В такую же категорию попадало свободное городское население: дети ремесленников, купцов — всю эту категорию называли одним словом — «разночинцы». И солдатские дети, и разночинцы шли учиться. Менее всего — купцы, особенно богатые, они откупались от военной службы (и это было официально дозволено) и не имели также необходимости отдавать своих детей в учебные заведения. Учебное заведение считалось тоже службой, а человек служащий уже рабом быть не мог. Хотя солдатская служба была очень тяжела, но она приносила свободу — оружие освобождало: человек, который получал оружие, получал как бы и честь. Вспомним известные слова Петра: «солдат — есть имя общее, знаменитое, оно относится и до последнего рядового и до первого генерала». Конечно, это теория, на практике это выглядело гораздо менее импозантно, но все-таки солдатские дети составляли значительную часть студентов и школяров, особенно школяров, и из них вышли многие выдающиеся люди XVIII века.
Другим резервом были дети священников. Священники, духовенство составляли особое сословие, оно не было поверстано в подушный оклад, следовательно, принадлежало к сословию привилегированному, но вместе с тем не принадлежало к дворянству и к новой европеизированной культуре. Между прочим, именно духовенство сохранило в России наибольшую сословную изолированность: браки заключались, как правило, внутри сословия. Дворянин, совершив путешествие за границу, как писал Куракин в Италии, мог быть «инаморат», то есть влюбиться в некую «изрядную пригожеством читадинку», и мог привезти иностранку домой и жениться на ней. Вообще дворянство в этом смысле было сословием с большими интернациональными выходами, а духовенство было сословием замкнутым, национальным. Дети священников, как правило, шли в духовные учебные заведения, и это имело определенную, чисто экономическую, необходимость. Отец старел, приход был единственным источником дохода семьи, а белое сельское духовенство было очень бедным, очень зависимым от помещиков (и не случайно оно часто давало идеологов крестьянских бунтов). Приход надо было передать сыну, для этого сын должен был отучиться в семинарии и жениться. Но далеко не каждый из поповских детей хотел быть попом. Вдобавок государство все время требовало кадров. Где их было взять? Их брали из семинарии, потому что семинария давала хорошую подготовку в латинском языке, часто в греческом, иногда позже, по крайней мере, с конца 30-х годов XVIII века, и во французском языке, начитанность в классических источниках.
Именно из семинарии и Ломоносов, и Тредиаковский выбирали студентов для первого учебного заведения — так называемого Академического университета, небольшого учебного заведения при Академии наук. Число студентов бывало невелико, несколько десятков, но то, что их отбирали такие люди, как Ломоносов и Тредиаковский, привело к поразительной вещи — почти все студенты стали крупными учеными. Оттуда вышли Поповский, Барков, Кра-
496
шенинников — тот, который описал Камчатку, Румовский — астроном, Барсов — создатель прекрасной грамматики, которую недавно издал профессор Б. А. Успенский из Московского университета1. Карамзин, который был учеником Барсова, назвал его «великим мужем русской грамматики»2. Это целое поколение ученых.
Эта среда давала людей науки, но не только — поэтов тоже. Поповский был прекрасным поэтом. Особенно колоритная фигура Барков — самый любимый, самый талантливый ученик Ломоносова, прекрасный поэт, латинист, прекрасный переводчик, он рано заболел тем, чем болела эта среда, — пьянством. И мы будем дальше часто встречаться с этим трагическим сочетанием: образованный человек, который не только переводит, но и говорит по-латыни (как Ломоносов кричал канцелярскому работнику, любимцу президента Академии наук Шумахеру: ты кто? Разговаривай со мной по-латыни! Если можешь разговаривать по-латыни, тогда ты — ученый, а не можешь, то бюрократ), погибает от пьянства. Это образованные люди с нищим детством, с тяжелыми годами учения. У Ломоносова есть донесения начальству — ужасные. Он зимой в Петербурге преподает в Академическом университете — стекла выбиты, он — в шубе, студенты сидят покрытые фурункулами, голодные, и все это будущие крупные деятели культуры.
Другое учебное заведение, которое давало кадры людей, выходящих к сознанию (я сейчас не о профессии говорю, а о новом уровне душевного строя), — Московский университет. Он был создан усилиями Ломоносова и в значительной мере наполнен выпускниками Академического университета, а также иностранцами. Ни в коей мере не следует поддаваться соблазну и бросать, как сейчас часто делают люди мало осведомленные, камень в адрес иностранцев, которые приезжали с педагогическими целями в Россию. Были среди них, конечно, и Вральманы из «Недоросля», но были и такие великие люди, как Эйлер, Бернулли. Вообще многие из них внесли ценный вклад, огромный вклад в развитие и русской географии, и экономики, и филологии, юридических наук, особенно медицины. Из Московского университета, где были образованы две гимназии, два пансиона — один для благородных, другой для разночинцев (но учились они по одной программе, сидели за одними партами), — вышел большой отряд людей, которые влили в культуру сознание.
Но при этом надо иметь в виду, что университет, который много дал, вместе с тем был в своих возможностях очень ограничен. Правда, у него было крупное преимущество, и наверное, этим мы обязаны Ломоносову, — в университет можно было попасть и сыну крепостных крестьян. Это было трудно, для этого надо было получить отпускную от помещика, — отпускная хранилась в канцелярии университета, как у нас аттестаты хранятся, и выдавалась при окончании. Человек заканчивал университет уже с чином, то есть получал, как правило, личное дворянство. Это был еще один путь, по которому
1 См.: Российская грамматика Антона Алексеевича Барсова / Под ред. и с предисл. Б. А. Успенского. М., 1981.
2 См.: Карамзин Н. М. Великой муж русской грамматики // Вестник Европы. 1803. №7.
497
народное самосознание выбивалось на поверхность. Но все-таки число крепостных мальчиков, отпущенных в университет, было невелико.
Больше их было в другом учебном заведении — в Академии художеств. Академия художеств создавалась в середине XVIII века и ставила перед собой, в общем, практические задачи. Петербургскому культурному миру нужны были художники, скульпторы, особенно архитекторы и граверы. Это было ремесленное заведение, само слово «художество» означало в ту пору ремесло, и дворяне не шли туда. Позже, когда известный медальер граф Ф. Толстой был назначен президентом Академии художеств (это была уже середина XIX века), вся семья восприняла это как оскорбление. Для аристократа художество как профессия — это нечто унизительное. Дворянин, конечно, может учиться и обучаться и живописи, и скульптуре, но — как дилетант, а зарабатывать деньги, быть профессионалом-ремесленником — это унизительно. Особенно унизительной считалась сцена. К театральной сцене относились как к сомнительному поприщу еще и по религиозным соображениям.
Академия заполнялась в значительной мере теми же солдатскими детьми и разночинцами, но и детьми крепостных крестьян. И вот судьбы двух человек я хочу назвать. Один — известный портретист Рокотов. О Рокотове мы почти ничего не знаем. Мы даже не знаем года рождения и, что самое поразительное, точной даты смерти. Его личная жизнь нам тоже почти неизвестна. В целом ряде источников глухо говорится, что он был из дворян, но это ошибка — он был сыном крепостного. Происхождение его было темное, но он получил отпускную — может быть, он был незаконным сыном помещика, может быть, кто-то ему помог, и он очень рано стал признанным художником. Я упоминаю Рокотова вот почему. Я не буду много говорить, но достаточно посмотреть на портрет, написанный Рокотовым, портрет Струйской, чтобы увидеть в нем отражение нашей темы. Здесь изображение лица подчинено изображению души. И не случайно позже об этом портрете, будучи в лагере, вспомнил Заболоцкий, который писал в стихах: «Когда потемки наступают / И приближается гроза, / Со дна души моей мерцают / Ее прекрасные глаза»1.
Иной оказалась судьба Воронихина. Воронихин был крепостной. Правда, он был крепостным высокообразованного, культурного, мягкого — в общем, хорошего человека — Строганова. Воронихин — крепостной мальчик, который получил свободу и поехал за границу с Павлом Строгановым уже не как крепостной слуга, а как товарищ. Вместе с ним проходил обучение наукам в Женеве и в политической школе Парижа 1789-1790 годов. Он стал потом крупнейшим архитектором, и Казанский собор в Петербурге — это памятник его творчества, как и другие прекрасные здания. Он был не только архитектор, он был широко образованный человек, который, по словам Герцена, соединил в себе две среды — среду образованного слоя и среду народа.
Можно было бы еще много говорить о том, каким особым миром являлась система учебных заведений по подготовке лекарей и подлекарей. Медицинское
1 Заболоцкий Н. А. Портрет // Заболоцкий Н. А. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1965. С. 129.
498
образование в значительной мере было связано с поповичами, с детьми из семинарии, поскольку для медицины особенно необходима была латынь.
Существовал еще один мир — театр. Театр обслуживался, в общем, людьми низкого происхождения. На сцене — король, королева, а за сценой, за кулисами, в крепостном театре — рабы. В императорском театре — свободный человек, но часто из детей крепостных, да и относились к артисту на государственной службе часто грубо, по-крепостнически. Еще в XIX веке директор театра мог посадить актера на гауптвахту, арестовать, лишить жалованья, накричать на него. Актеры были бесправны, но они принадлежали миру высокого искусства. Короткий срок — вечерами — они были героями трагедий, они соприкасались с идеями самого высокого вдохновения. И кроме того, этот мир был привлекателен для молодых дворян. Не только доступность балерин или же легкие закулисные нравы привлекали молодого дворянина в театр с черного хода. В театре он дышал атмосферой искусства, он уходил из казармы и попадал в мир малонормированный, не всегда образованный. Гениальный актер мог быть плохо образованным человеком. Правда, были актеры, как, например, Дмитревский — люди высочайшей культуры. Но еще в XVIII веке были и такие, особенно женщины, кто заучивал монологи королев «с голоса», потому что не знали грамоты. Некоторые из них, как великий актер Яковлев, были пристрастны к выпивке. Вместе с тем это был мир искусства, мир вдохновения, и он тянул к себе как магнит.
Такова была эта среда, которая в XVIII веке в значительной мере определяла и облик культуры. XVIII век в этом смысле отличается от пушкинской эпохи. В пушкинскую эпоху поэт — почти всегда дворянин, и вообще культура создается дворянами. В XVIII же веке не так: идет как бы диалог этих двух миров — мира дворянской культуры, которая будет вырабатывать свою независимую личность, свое самосознание, и мира разночинной культуры. Они будут влиять друг на друга, и влияние это будет плодотворным. О дворянской культуре поговорим в следующий раз.
Благодарю за внимание.
Лекция 5
Добрый день!
Продолжаем наш разговор. В прошлый раз мы уже говорили о том, как начала в XVIII веке складываться в России интеллигенция, и остановились на том, как из народа — из податного сословия, из крепостных крестьян и из мещанства — возникала культурная прослойка — люди искусства, люди книги и люди мысли. Но, конечно, не только из народа рекрутировалась интеллигенция.
1 Передача вышла в эфир в 1989 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1998. № 12. С. 48—56.
499
В XVIII и в первой половине XIX века значительная часть людей умственного труда, людей пера, людей кисти (кисти — меньше, главным образом пера — мыслителей) происходила из дворянства. Здесь надо сказать несколько слов о роли дворянства. Мы привыкли, как только речь заходит о привилегированных сословиях, сейчас же говорить плохие слова: они только угнетали, эксплуатировали, жили за счет народа, сами не работали. Конечно, социальные конфликты, особенно в XVIII веке, были острыми. Как вы помните, XVIII век был веком революции — от Американского континента до Урала. Так что говорить о социальных идиллиях не приходится. Но значительная часть интеллектуальной работы человечества и в Европе, и в России приходится на долю привилегированных сословий. От этого никуда не уйти и отрицать этого факта не следует. Более того, мы увидим, что именно это наложит отпечаток на то, что мы назвали интеллигентностью.
Важная черта — чувство стыда. Когда мы говорим об интеллигентности и о том, что ей противостоит, то нельзя пропускать этого психологического фактора: интеллигентность подразумевает развитое чувство стыда, а отсутствие интеллигентности — столь же развитое чувство бесстыдства. Что такое стыд? Давайте подумаем, что такое психологически стыд. Стыд — это некое чувство, связанное с этическими запретами. Человек в силу своих физических возможностей что-то может сделать: например, может побить ребенка — он сильнее, крепкий мужчина может ударить женщину, человек может пустить сплетню (язык у него вращается для этого!), но он этого не делает. Почему? Потому что ему стыдно. Что же такое «стыдно»? Я не хожу по потолку, и от этого мне не стыдно, потому что я этого не могу делать. Когда же я что-то могу сделать и не совершаю этого, хотя это мне выгодно, хотя это, может быть, мне принесет удовольствие, но — возникает запрет (социальный, культурный): я не делаю, потому что стыдно.
Для людей с интеллигентной психологией регулирующим свойством является стыд, а для людей бесстыдных регулирующим свойством является страх: я не делаю, потому что боюсь. Вот я бы ударил ребенка, но боюсь, что милиционер окажется рядом, или боюсь, что кто-то другой ударит меня еще больнее. Стыд — это чувство свободного человека, а страх — это чувство раба. И то и другое принадлежит к этическим чувствам, к сфере запретов. Но страх — это принудительный запрет, внешний, а стыд — это добровольный запрет.
Когда люди привилегированных классов поднимаются до уровня высокой интеллигентности и понимают, что они ведут жизнь не такую, какая удовлетворяла бы их умственному и нравственному уровню, им делается стыдно. Их существование направляется чувством вины, вины перед теми, кто их кормит, вины перед историей, перед страной, перед самим собой. Между прочим, развитое чувство стыда — это черта именно дворянской интеллигенции, это одна из лучших психологических черт, которые были созданы культурой.
Очень часто человек, выходящий из народа, был пронизан требовательностью — мне не дали, я добьюсь, вырву, получу, на моем пути стоят преграды. Интеллигентный, высококультурный человек из дворянской среды задумывался, причем очень рано (зачастую — с детства), что это неспра-
500
ведливо, что он пользуется тем, на что не имеет права, и ему становилось стыдно. Чувство стыда регулировало очень многое, как мы увидим. Оно определяло и храбрость людей, идущих на смерть, в частности и воинскую храбрость.
Напомню вам сцену из «Войны и мира»: Бородинское сражение, полк князя Андрея Болконского стоит в запасе. А запас тогда — это в пределах артиллерийского огня, все время падают бомбы и убивают то того, то другого. Солдаты лежат на земле, а офицеры все стоят, потому что офицеру-дворянину лечь на землю под огнем стыдно. И между князем Андреем и молодым офицером падает бомба. Бомба тогда — это чугунный шар, начиненный взрывчаткой, порохом, куда вставлен фитиль, который при выстреле загорался, поэтому ночью бомба летела, как сигара, как окурок. А когда падает ядро, оно вертится. У Пушкина:
Шары чугунные повсюду
Меж ними прыгают, разят,
Прах роют и в крови шипят1.
И вот падает бомба. Между тем, как она упала и разорвется, есть время — несколько секунд, может быть, полминуты, может быть, минута: можно лечь и спасти жизнь. Молодой офицер присел, — он не лег, он просто присел, и князь Андрей говорит ему: «Стыдно, господин офицер!»2 И в эту минуту сам получает осколок в живот. Стыдно! Смерть не так страшна, как стыд. Чацкий же говорил: «да нынче смех страшит, и держит стыд в узде»3.
Мы увидим, что это большое и важное психологическое свойство, которое было потом передано и недворянской интеллигенции и вообще стало чертой интеллигентности, — развитое чувство самокритики, развитое чувство своего долга, необходимости за этот долг платить, погасить этот долг.
Это приводило потом и к негативным чертам. Между прочим, отчасти поэтому интеллигенция так легко, может быть, приняла уничтожение ее в сталинские годы (не легко, но все-таки приняла...). Для многих это казалось возмездием за годы крепостного права, возмездием за вину дедов. Не случайно Александр Блок свою неоконченную поэму, которую он думал сделать большим произведением, по весу равным «Евгению Онегину», назвал «Возмездие». Это была поэма о его роде как о русском дворянском роде.
Итак, мы сейчас будем говорить о том, что же происходило с дворянством, с его мыслящей и имеющей высокий нравственный уровень частью во второй половине XVIII века. Происходили очень интересные вещи. Люди типа Ломоносова видели свое призвание в том, чтобы помогать правительству идти по прогрессивному пути и воспевать дела правительственные, правда с элементом учительства — с тем, чтобы не так хвалить то, что правительство делает, как то, что оно должно было бы делать. Но все-таки они считали себя сотрудниками правительства и шли с ним вместе. Однако та первая черта,
1 Пушкин А. С. Полтава // Пушкин А. С. Т. 4. С. 297.
2 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1980. Т. 6. С. 262.
3 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 36.
501
с которой начинается дворянская интеллигенция, была независимость от правительства — стремление занять в жизни, в культуре, в истории народа независимую позицию.
Давайте сейчас подумаем — почему это было нужно? Здесь много причин, и придется сказать несколько слов о нелегком, а иногда и трагическом положении правительства в XVIII веке. Мы тоже привыкли, если речь заходит о правительстве или о Екатерине И, говорить только плохое, а уж те, кто были до нее и после нее, просто сплошные уроды. Конечно, ко всякому государственному деятелю, а тем более государственному деятелю, не ограниченному законами, бесконтрольному, находящемуся в стране с деспотической структурой, можно предъявить очень много упреков. И конечно, здесь будет и вина, и преступления, но не только вина и не только преступления. В частности, все русские правительства понимали необходимость реформ. Когда Петр I умер, он оставил свое дело недовершенным. Вся европейская жизнь быстро развивалась, и естественно, что страна не стояла на месте. Считать, что правительства, например, Екатерины II или Александра I, или даже Николая I только и думали о том, чтобы угнетать, эксплуатировать и все прочее, — это значит очень упрощать дело. Например, вопрос крепостного права занимал и Екатерину И, и Александра, и Николая I — и все они знали, что надо решать этот вопрос, и все они хотели провести реформы (большие реформы!). Но фатально получалось, что ничего не выходит.
Посмотрим бегло, что же составляло после смерти Петра I лейтмотив правительственной деятельности. Петр I умер в тяжелую для него минуту. Пока страна была в трудном положении — шла Северная война, у него все получалось: страна пережила тяжелый военный кризис и вышла из него с победой. Между прочим, в скобках скажу, что недавно в Швеции вышла очень интересная книга о Полтавском сражении, где автор доказывает, что это сражение имело благодетельные последствия не только для России, но еще большие для Швеции. С Полтавским поражением, пишет он, кончился шведский империализм, и от этого шведский народ исключительно выиграл. Швеция перестала претендовать на чужие территории, на территории по южную сторону Балтийского моря, решительно сократила свою армию, вступила в период длительного мирного существования, которое продолжается и поныне. Это оказало самое благодетельное воздействие и на шведское крестьянство, и на шведскую промышленность. Подобная деимпериализация в истории очень часто играет положительную роль. Расширение территории зачастую оказывается мнимой победой, которая влечет за собой перенапряжение экономики.
Но, так или иначе, Петру I удавалось вести сложную государственную организационную работу. Но к 1721 году, может быть, к 1720-му, что-то произошло, вдруг запахло гнилью, как Марцелл в «Гамлете» говорил: «Подгнило что-то в Датском королевстве». Вчерашние сотрудники вдруг пустились в воровство, открытый грабеж, одно за другим срывались дела, законы повисали в воздухе, не выполнялись. Петр I умирал с тяжелым чувством — он ясно видел, что среди его преемников одни мерзавцы. И Меншиков, и Ягужинский, и Долгорукие, и Феофан Прокопович, и даже любимая жена Екатерина Алексеевна — всё казнокрады, мерзавцы, эгоисты. Он так и не решил,
502
кому же передать власть. Его последние слова: «Отдайте все...» —• он так и не сказал, кому все отдать, видимо, отдать было некому.
В дальнейшем правительственная деятельность развертывалась очень любопытно. Каждый новый царь начинал с того, чтобы обвинить во всех бедах предшествующего царя, причем это делалось с неслыханной откровенностью. Когда Елизавета взошла на престол, она опубликовала манифест, в котором с огорчением высказалась в том смысле, что наследие великого царя, то есть Петра I, испорчено. Елизавета была женщина легкомысленная, ей казалось, что сейчас она все быстренько исправит. Она приказала восстановить петровские законы, вернуться к тому, как было при Петре I. Законов была масса, их начали разбирать. Разбирали, разбирали, да так разобрать и не смогли. Пока, наконец, один из очень близких к Елизавете людей, брат фаворита — Шувалов, не заявил, что это пустое дело, что надо провести новую реформу. Реформу задумали, но так и не провели, ничего не получилось.
Елизавета умерла, затем очень коротко царствовал Петр III. 7 июля 1762 года его убили, и уже 8 июля Екатерина II, его жена, объявила указ. Я не уверен, что она была организаторшей его убийства, я даже допускаю, что Алексей Орлов по пьянке ударил Петра III табакеркой по голове так, что разнес ему голову. А может, это и было инсценировано,— этой тайны мы не узнаем, да это нас не так уж и интересует. Но ясно, что на другой день в Петербурге с барабанным боем, под полосатыми столбами объявлялся указ, где предшествующий император обвинялся во всех грехах. Он вверг страну в ненужную войну, вел разорительную политику, разрушил государственную структуру и даже покушался на православную веру. Все это были запоздалые выдумки. Точно так же Павел начал свое царствование с обвинения Екатерины II, своей матери.
Затем правительство Александра I начало дело так, будто Павла и не было, и в манифесте Александр I обещал править по сердцу и заветам бабки своей Екатерины II, будто он наследовал бабке, а наследовал он отцу. При жизни Александра I не было ни одной панихиды по Павлу. Первую панихиду отслужили в 1826 году, то есть через двадцать пять лет после убийства Павла, уже при Николае I. Николай, в свою очередь, чрезвычайно сдержанно относился к царствованию Александра I, считал его ошибочным, не любил не только либералов, но и Аракчеева ненавидел, считал, что если бы не Александр I, то не было бы для Николая I самого страшного переживания в жизни — 14 декабря 1825 года и т. д. и т. д. Нужно сказать, что как только Николай I перестал дышать, то и неудачную Севастопольскую войну, и нерешенность крепостной проблемы, и нерешенную польскую проблему — все свалили на него.
Почему это делалось? За этим стояло признание того, что государственный порядок в России плох, и каждый из новых царей с чрезвычайной откровенностью об этом говорил. Александр I говорил о «безобразном здании» империи, и отсюда сразу же вытекало обещание реформ. В 1767 году Екатерина II создала Комиссию по выработке нового Уложения, как бы парламент: выборные депутаты от всех городов и от отдельных народов, населявших Россию, и от сословий — настоящий русский парламент. И «Наказ» для нее был написан. «Наказ» очень либеральный, как сама Екатерина II говорила,
503
она «обворовала» европейских философов. Павел тоже начал свое царствование с реформ. Павел провел очень смелую реформу. Он первый попытался ограничить крепостное право — провел закон о трехдневной барщине, то есть крестьяне только три дня могли работать на помещика (три дня на помещика, три дня на себя, воскресенье — для Бога). Казалось, что начинаются реформы. Александр I, как только взошел на престол, собрал своих личных друзей — молодых, это все были либералы (Строганов даже участвовал во взятии Бастилии, воспитателем его был якобинец Ромм). Сами они — царь и его приближенные — называли этот комитет между собой, играя, «Комитетом общественного спасения» (так называлось правительство якобинцев). И ничего не вышло, опять гора родила мышь, опять задуманы были большие реформы — и все ушло в песок.
Через некоторое время — реформы с участием Сперанского. Огромная канцелярская работа, пишутся и переписываются прекрасные проекты — все опять уходит в песок. Даже Николай I, который был окружен уже безликими людьми, «молчалиными», когда поднял в Сенате и в Государственном совете вопрос о крепостном праве, то — это был уникальный случай — эти старые мешки, члены Государственного совета, забаллотировали мнение царя, как будто Россия чуть ли не парламентское государство.
Так что же происходило? Почему такие благие намерения в руках таких полновластных людей не воплощаются в жизнь? Надо понимать, что все они ощущали (особенно после Французской революции это ни для кого не было секретом), что играть с огнем нельзя. Екатерина II в свое время, когда Людовик XVI еще был жив, иронизировала над его неуклюжестью. Она говорила, что вместо того, что делает французский король, она пригласила бы Лафайета, ввела бы его в правительство и сделала бы его своим сторонником. Пушкин позже огорошил великого князя Михаила на балу, сказав: «Все Романовы революционеры и уравнители»1. Нельзя сказать, чтобы цари не понимали, на какой пороховой бочке они сидят, и не осознавали бы необходимости реформ.
Почему ж не получалось? Потому что первым условием, с которого начинались все реформы, было сохранение сильной царской власти. Ход мысли (а это не глупая мысль) строился приблизительно так: отмени крепостное право в России, это сразу же вызовет оппозицию справа, помещичью, а оппозиция справа — вещь не бессильная, в России царей убивали дворяне. Рылеев позже сочинил песенку с Бестужевым:
Ты скажи, говори,
Как в России цари
Правят.
Ты скажи поскорей,
Как в России царей
Давят2.
1 Пушкин А. С. Дневник 1834 г. 22 декабря // Пушкин А. С. Т. 8. С. 577.
2 Вольная русская поэзия второй половины XVIII — первой половины XIX в. Л., 1970. С. 364.
504
А французская писательница мадам де Сталь сказала, что политический строй России — это деспотизм, ограниченный петлей. Потому что когда деспотизм переходит свои границы, то можно удавить и царя.
Для того, чтобы сопротивляться такой угрозе, надо сохранить самодержавную власть, то есть усилить бюрократию. Усиление же бюрократии приводит к окостенению правительственной воли. Окостенение правительственной воли сопровождается тем, что общество, которому были обещаны реформы, было разрешено говорить и которое находится в обстановке гораздо более либеральной, чем прежде, но не видит дел, — общество начинает выражать недовольство. Для того, чтобы это недовольство подавить, надо усилить деспотический нажим на общество: все возвращается на круги своя.
Дело в том, что правительство пыталось занять позицию невозможно-промежуточную: не опираться на те реальные народные общественные силы, которые были заинтересованы в реформе, и вместе с тем, опираясь на бюрократию, провести реформу. Это в принципе невозможно. И невозможность этого стала ясна уже в связи с провалом Комиссии Екатерины II. Как только депутаты начали говорить о насущных вопросах, Екатерина II испугалась. Она была готова к либерализму на бумаге, но либерализма подлинного она не могла вынести.
Есть такая сказка о принцессе, которая была кошкой, но волшебница превратила ее в красавицу-принцессу. Но у принцессы была одна особенность: она не могла спокойно видеть мышь, она на нее бросалась. Это судьба реформаторского правительства в России XVIII—XIX веков: оно как бы либеральное, но настоящую демократию не может видеть. Тут в нем, как в принцессе, просыпается кошка, и тут оно не только умом, но и всем инстинктом, кожей чувствует, что это ему не ко двору.
И тогда стало ясно, что правительственная реформаторская деятельность подвержена политической импотенции, хотя играет положительную роль, поскольку позволяет ставить вопросы. Напомню вам, что Радищев в революционной книге «Путешествие из Петербурга в Москву» очень ловко использовал цитаты из «Наказа» Екатерины II и доказывал, что он верный сторонник «Наказа». А «Наказ», который был переведен на все языки Европы, в России потихоньку начали изымать, запрещать, не объявляя об этом официально. Точно так же декабристы на суде очень часто избирали такую тактику: доказывать, что они шли по пути, проложенному либеральным императором. Кстати, и сам Александр I однажды обмолвился своему генерал-адъютанту Васильчикову: «Не мне их судить».
Но как только надо было перейти от слов к делу — к любой деятельности, — тут и требовалась самостоятельность. Самостоятельность эта далеко не всегда означала антиправительственные действия. Здесь происходит интересная путаница. Общество стремится к самодеятельности, например к помощи крестьянам — к филантропической помощи или к распространению знаний, а правительство в этом видит антиправительственную деятельность, поскольку оно привыкло считать, что вся деятельность — его монополия. Но мышление революционное, сознательно противопоставленное правительству, это только один край, одно крыло, и совсем не обязательное крыло того
505
широкого движения, которое было связано с потребностью в независимости. Приведу один пример.
Если вы посмотрите статистику изданий в первой половине XVIII века, особенно при Петре I и вообще до 1750-х годов, то увидите, что правительственные издания составляют основную массу, и большинство среди них — указы, распоряжения, официальная газета или же книги, официально санкционированные правительством: «Приклады, како пишутся комплименты разные» или же «Юности честное зерцало». К 1790 году основная продукция, во-первых, выпускается частными типографиями, а во-вторых, это — романы. Романы, в которых нет никакой политики, есть любовь, нежные чувства, ужасные приключения. Но это — знак независимости, автономии, складывания некоей самостоятельной жизни.
Это чувство независимости требовало и определенного психологического склада — гордости, уважения к себе, сознания того, что унизиться для человека, может быть, хуже, чем пострадать. Как сказал Пущин Николаю I, когда тот во время первого допроса спросил, как же он втянулся в заговор: «Нас бы назвали подлецами, если бы мы этого не сделали». Чувство стыда, долга перед народом и чувство собственной гордости составляет тот комплекс, который тогда называли чувствами благородного человека, а мы сейчас называем интеллигентностью.
Примером и вместе с тем свидетельством формирования независимого поведения, независимой психологии и независимой деятельности явилась деятельность Николая Ивановича Новикова. Новиков навлек на себя гнев Екатерины II и в 1792 году был на длительный срок посажен в Шлиссельбургскую крепость. За что? Новиков не был революционером. Это был религиозный, мистически настроенный человек, который даже не был врагом крепостного права. Он был человеком гуманным, филантропом и практическим деятелем. Он посвятил себя независимой деятельности на благо общества. Новиков был издателем, который организовал частную, исключительно широко поставленную — как мы бы теперь сказали, на основе частной инициативы — книжную торговлю и книгопечатание. Прекрасный организатор, он привлекал переводчиков, студентов, печатал книги сначала в одной, арендованной у правительства, а потом еще в двух типографиях, организовал продажу книг в провинции. Все спорилось у него в руках, ничего отрицательного, антиправительственного в его деятельности не было. Это была деятельность по организации просвещения.
В конце 1780-х годов в России последовали один за другим голодные годы, неурожаи. Неурожаи не были результатом климатически неблагоприятных условий, а были свидетельством социально-экономического кризиса. Правительство растерялось, крестьяне голодали и не получали помощи. Новиков, человек малого чина, отставной поручик (в чем его упрекала потом Екатерина II, называя его плохим патриотом, потому что не служит в армии), частное лицо, одолжил у разбогатевшего сибирского заводчика (тот просто дал, подарил ему) очень большую сумму денег. Потом купил зерно и раздал крестьянам, без единой расписки, но с одним условием — на будущий год вернуть, а кто не сможет вернуть, будет строить амбары из дуба. Появились вокруг Москвы крепкие сараи, хорошо сделанные, засыпанные зерном, и это
506
зерно на следующий год давалось опять крестьянам бесплатно в ссуду. Новиков организовал то, что не могло сделать правительство: накормил целые губернии и организовал крестьянские кооперативы по взаимному обеспечению на основе совести и взаимных обязательств.
Это показалось опасным — отставной поручик, который снабжает Россию книгами, который в Москве открыл бесплатную аптеку, кормит крестьян, организатор, у которого в руках спорится то, что чиновники никак не могут сделать. Конечно, эта деятельность сразу же бросала свет на бессилие бюрократии, но в замыслах Новикова не было этого. И не было стремления унизить правительство или возбудить недовольство. Он хотел помочь народу, но этого оказалось достаточно: он был арестован, брошен без суда в Шлиссельбургскую крепость и должен был бы сидеть долго, но тут ему повезло — через четыре года Екатерина II скончалась. Павел, которого мы знаем таким кровожадным, нетерпимым, начал с амнистии. Он выпустил Новикова, вернул Радищева, а вождя польского восстания великого патриота Тадеуша Костюшко посетил в тюрьме и лично вернул ему шпагу.
Новиков вышел из тюрьмы. Но дело не в этом, а дело в том, что мы здесь сталкиваемся с общественной инициативой, со стремлением общественных сил к самоуправлению. Не случайно племянник Новикова был автором первой республиканской конституции среди декабристов и был тем, кто принял в общество Пестеля. Ему тоже повезло особым везением, которое Некрасов называл «русским везением», — он умер до восстания и поэтому не попал ни на каторгу, ни в крепость. Но между идеей независимости, идеей самодостаточности общественной инициативы, и последующим развитием освободительного движения, конечно, связь была.
Однако нас сейчас интересовало другое — формирование такой важной черты интеллигенции, как общественность, стремление к самостоятельности, самостоятельности мысли, чувств и деятельности.
Благодарю за внимание.
Лекция 6
Добрый день!
Продолжим наш разговор об интеллигентности как культурном явлении. В прошлый раз мы говорили о формировании психологического склада человека, наделенного интеллигентностью, и выделили такие свойства, как наличие стыда — социального стыда, который порождает невозможность участия в несправедливости. Отсюда и развитое чувство справедливости, и вместе с тем вторая черта, о которой мы говорили, — чувство независимости, в частности социально независимая позиция по отношению к власти и спо-
1 Передача вышла в эфир в 1989 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1999. № 13. С. 14—19.
507
собность отстаивать эту независимую позицию. Эту последнюю черту надо особенно выделить, потому что мы привыкли к другому.
Путая понятие «человек, наделенный интеллигентностью как неким психологическим культурным свойством», с понятием «человек, занятый нефизическим трудом», мы любим говорить о том, что раз интеллигенция не класс, а прослойка, она находится на службе у господствующего класса. И мы, когда надо и когда не надо, говорим о дипломированных лакеях и исключительно примитивно думаем, что если человек каким-то способом получает вознаграждение за свой труд, то он уже и продался. Такой упрощенный взгляд приводил к непониманию сущности дела. Когда смотрели на врача как на какого-то корыстного сторонника болезни (ему выгодно, чтобы люди болели!), это приводило к трагическим последствиям в истории России, к тому, что врачей убивали. Напомню вам очерк Николая Лескова, связанный с холерными эпидемиями конца XIX века: врачи думают, что надо убить микроб, а народ думает, что надо убить врача. Какое настороженное отношение к умственному труду! Но сейчас речь будет идти о другом.
Я говорю не о людях умственного труда и вообще не о профессиях, а об особом психологическом складе, который не прикреплен к профессии и может быть свойством и человека физического труда (и очень часто это бывает). Это свойство интеллигентности как некое культурное достижение человечества, которое принадлежит человечеству в целом. Нельзя такие чувства, как стыд, совесть, расписывать по классам и говорить — этот класс стыдливый, а этот бесстыдный. Это будет грубое упрощение. Точно так же и здесь: нельзя эти вещи решать так сплеча, очень просто — на первый взгляд и очень опасно по существу.
Итак, мы говорили о чувстве независимости, и в связи с этим возникал для дворянства, в частности, в России очень сложный вопрос. Дворянин традиционно со средних веков и потом, после петровской реформы, в России назывался «служилый человек». Дворянин — это тот, кто служит, и еще до Петра I феодальное сословие делилось на вотчинников — потомков феодалов самостоятельных, которые имели наследственные земли (поэтому они и назывались «отчины» и «дедины»: служу на своей отчине и дедине), и дворян. Дворянин был тот, кто за службу получает землю: пока он «тянет службу», он пользуется поместьем, он «помещен на земле» (от этого слово «помещик», оно означало как бы временное помещение на земле). Если он не может служить, например он изранен на войне, то московское правительство поступало очень жестко. Если он служит, он имеет землю: земля должна служить (у великого князя Московского земли было не так много, чтобы он мог ею раскидываться). А если не может служить или убит на войне, осталась вдова, то перед нею вставала очень жесткая альтернатива — или выйти замуж или выдать дочь за того, кто может «тянуть службу», а если нет, она должна была отдать поместье.
Таким образом, с самого начала дворянин был тот, кто служит. Особенно это стало ясным, заметным после реформы Петра I. Он сравнял помещиков и вотчинников, все стали дворянами, все стали «служилыми». И Петр I представлял себе службу как обязательную — тот, кто не служит государству, тот тунеядец. Поэтому он все думал, как бы пристроить к делу монахов, и мона-
508
хов называл «долгие бороды, кои по тунеядству своему ныне не в авантаже обретаются», и полагал, что очень хорошо, скажем, монастыри превратить в госпитали, заставить монахов ухаживать за ранеными солдатами, или в богадельни. Куда деть раненых солдат? В монастырь! Петр искал способов, чтобы и монахи служили не Богу, а государству и государю.
Итак, дворянин служил. Правда, по указу о вольности дворянской 1762 года, изданному Петром III и подтвержденному позднее Екатериной и потом еще раз подтвержденному в 1780-е годы, дворянин мог и не служить. Вольность дворянская состояла в том, что дворянин мог не служить, жить в поместье, мог свободно уехать за границу и свободно вернуться; он мог вступить за границей в службу, скажем офицером в иностранную армию, и, вернувшись, должен был быть принят, если хотел, в русскую армию тем же чином.
Таким образом, служба делалась как бы необязательной — не обязательной юридически, но практически она была обязательна, поскольку со службой связывалась честь дворянина. Тот, кто сидит дома, это, действительно, как бы никуда не годный человек, он за зайцами только может охотиться, топтать крестьянские поля, и ему уважения уже не ждать. В любом обществе он пропускает в дверь вперед себя всех, кто служит, и всех, у кого есть чин: раз он не служит, то и чина у него нет, а в России без чина нельзя. И лошадей на станции он получит в последнюю очередь, а может, и вообще не получит. Любой офицер заберет лошадей, а он — сиди жди, и если ему надо подписать бумагу (купчую, завещание), он должен подписываться «недоросль такой-то руку приложил». Хотя он, может быть, уже седой старик, он — недоросль, у него нет чинов.
Но кроме того, это казалось бесчестным. Честь требовала службы, и настоящей службы. Прятаться в придворных чинах можно было, но считалось, по неофициальному счету, вообще бесчестным. Дворянин должен быть военным, должен лезть на стены крепостей, быть изранен — и тогда он заслужил честь. Но как же совмещалось требование независимости от правительства и требование службы?
Я уже в прошлый раз говорил, что Николай Иванович Новиков вышел в отставку поручиком. Это был вызов. И позже, когда Екатерина его отправила в крепость, то на следственном деле она написала, что рано вышел в отставку, не выполнил долг гражданина. Между тем появлялось поколение, которое не хотело служить, как отцы, в гвардии, при дворе, в армии, в канцелярии, а хотело служить обществу. Молодой писатель Николай Михайлович Карамзин вышел в отставку очень рано, тоже поручиком, и уехал за границу. Вернувшись, уже в службу не вступил и даже дерзко писал в «Послании к женщинам» — тоже не без вызова, — что посвящает свою музу не государыне, не России даже, а женщинам и любви:
Вложил свой меч в ножны («Россия, торжествуй, — Сказал я, — без меня!»)... и, вместо острой шпаги, Взял в руки лист бумаги1.
1 Карамзин Н. М. Собр. стихотворений. М.; Л., 1966. С. 170.
509
Он свой дворянский отцовский меч повесил на стену, взял в руки перо и всю жизнь был «приватным» человеком. Позже, когда Александр I, будучи личным другом Карамзина, предлагал ему очень заманчивые карьеры — место министра, место государственного секретаря, то Карамзин неизменно отказывался — никогда больше он не служил.
Так как же можно было совместить независимость и службу? Перед этой альтернативой, как вы помните, встал и нас поставил Чацкий у Грибоедова: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Служба государству — отказ от независимости, это уже не служба, а «прислуживание». Первый шаг — отделить государство от личности царя, от личности вельможи, от личности министра и служить абстракции государства. Тот же Чацкий говорит: «Кто служит делу, а не лицам...» Помните, на это Фамусов кричит: «Строжайше б запретил я этим господам / На выстрел подъезжать к столицам»1. Поскольку в самодержавном государстве дело и лицо — личность царя и государство — не отличаются, то служба государству подразумевает личную привязанность к царю. Помните, Николай Ростов у Толстого в «Войне и мире», человек патриотического монархического чувства, влюблен в Александра I, как гимназистка может быть влюблена в учителя гимназии. Конечно, без этого монархического чувства быть не может. И когда просвещенный человек пушкинской эпохи, эпохи декабристов, отделяет лицо от должности — это уже значительный шаг к освобождению от привлекательности, от колдовства службы.
Но надо иметь в виду, как сильно было для этого поколения это колдовство. Людям поколения Некрасова уже не приходилось делать этого выбора, для них вся очарованность служения государству давно была вычеркнута из сознания. Но люди пушкинской эпохи еще служили, все декабристы были служащими людьми, они все были офицерами, и офицерами хорошими. Они были не только заговорщиками, политическими конспираторами, которые только и думали о том, как бы царя уничтожить, они хорошо знали то, что тогда называлось «царей науку», то есть фрунтовую науку, муштру: они умели вести солдат в бой и умели готовить их для парада. Когда Пестель получил последний, расхлябанный Вятский полк, он его привел в образцовое состояние, и на смотру Александр I, который не любил Пестеля, должен был признать, что полк в образцовом состоянии. А знаменитый вольнодумец Михаил Лунин соревновался в знании строевой службы с таким поэтом фрунтомании, как великий князь Константин. Когда была придумана для уланов новая форма с ремешками, петличками, застежками, очень красивая на параде, но не пригодная для службы, Лунин показал — на спор, на пари — великому князю непригодность этой формы: он скомандовал своим уланам «с коня», и как только они встали на землю ногой — «на коня». Когда они вскочили в седла, все полопалось. Константин сказал: «Свой брат, все штуки знает». Лунин знал все «штуки». Таким образом, они умели служить, неслужащих среди них не было.
В этом смысле, пожалуй, совершенно уникальный человек Пушкин, который к службе относился с самого начала презрительно. Он служил после
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 37.
510
Лицея по Министерству иностранных дел и был приведен к присяге в один день с Грибоедовым. Но Грибоедов и считал себя дипломатом, и готовился к этой службе, и очень серьезно к ней относился, а Пушкин считал, что это как бы стипендия для писания стихов. Попав на юг, он уже прямо писал, что считает свое жалованье пайком ссыльного, и после больше уже не служил, если не считать принудительного камер-юнкерства, которое навязал ему Николай I.
Еще один уникальный персонаж — это Евгений Онегин. Посмотрите: среди знакомых Пушкина (а мы знаем знакомых Пушкина — есть прекрасный справочник Черейского1, где все они перечислены, все биографии есть) нет ни одного неслужащего человека. А Евгений Онегин, видимо, не служил ни одного дня. Вся его биография перед нами:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил
Monsieur l'Abbe, француз убогий...2
Потом Онегин в свете, потом в деревне. Это совершенно «белая ворона» среди людей той поры. Мы говорим, что он «типичный представитель» (такие мы слова говорим!). Он — типичный «нетипичный», он — очень особенный человек, и это, конечно, не случайно. Это было заметно читателям той поры.
Так как же совместить все-таки службу государству и службу обществу? Этот вопрос перед поколением декабристов стоял очень остро. И слово нашел Иван Пущин, лицейский друг Пушкина. Когда он, приехав в Михайловское, полупризнался в том, что он член тайного общества, и, по собственному свидетельству, сказал Пушкину такие слова: «Не я один поступил в это новое служение отечеству»3. Вот тут эта как будто незначительная стилистическая разница очень важна: государственная служба — общественное служение. Если служба — это неизбежно служба лицам, а не делу, то для того, чтобы служить делу, надо перейти к служению, а служение — это добровольное подчинение своих задач, своей личности, своего человеческого облика чему-то большому и важному. Слово «дело» приобретает в декабристских кругах особое значение, и потом это сохранится на протяжении всей истории русской интеллигентности. Слово «дело», которое пишется как бы с большой буквы, означает нечто святое — это всегда Дело не для себя. Служба — это погоня за чином, а служение чаще всего приводит на каторгу. И отсюда и еще одна черта, которая входит в интеллигентность, — жертвенность, готовность к жертве.
Жертва здесь не самоцель и не стремление поиграть опасностью, а готовность заплатить за свои идеалы самую дорогую цену. Это тоже очень важно, поэтому появляется, с одной стороны, понятие бескорыстности (которое
1 См.: Иерейский Л. А. Пушкин и его окружение. Л., 1976.
2 Пушкин А. С. Т. 5. С. 10.
3 Пущин И. И. Записки о Пушкине // А. С. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1974. Т. 1. С. 108.
511
в XIX веке играет важную роль в интеллигентной среде). Уже в XVIII веке в новиковском кругу развивается понятие бессребреничества, оно противостоит сребролюбию (тем тридцати сребреникам, за которые Иуда продал Христа). Бессребреничество — это равнодушие к деньгам. Когда московский губернатор захотел подарить своему адъютанту, масону и другу Новикова Семену Гамалее, триста душ крестьян, тот отказался: «Я не знаю, что с одной душой, со своей душой делать». И хотя среди декабристов были очень богатые люди, презрение к богатству и бессребренический аскетизм были очень распространены в декабристском кругу. Например, Федор Глинка — полковник, гвардеец, боевой офицер, весь в орденах от ворота до колен, и писатель известный, и адъютант петербургского главнокомандующего Милорадовича (очень большая должность!) — бессребреник: крестьян у него нет, жалованье гвардии полковника только кажется большим, ведь жить и вести светскую жизнь в Петербурге очень дорого. Он — инициатор многих филантропических мероприятий: только он услышит, что есть какой-нибудь крепостной скрипач или крепостной поэт и его надо выкупить, он организует подписку. Он инициатор гласности: услышит, как какой-то помещик издевается над крестьянами, и придает это известности. А сам, когда надо выкупить крестьянина, отказывается от чая и пьет кипяток, потому что чай дорог; покрывается ночью шинелью и с гордостью несет свою бедность. Позже Гоголь говорил, что возлюбил свою бедность.
В отличие от светского круга, государственного круга, где уважают богатство, в этом кругу уважают бедность. И это служение, бессребреническое. бескорыстное, связанное с жертвою, вызывает, конечно, знакомые ассоциации. Все эти люди регулярно бывают в церкви, они воспитаны на житиях святых — образы мучеников и этика жертвы придают интеллигенции, особенно вступившей на путь борьбы, черты христианского мученичества, и это будет очень устойчиво. Позже Некрасов напишет о Чернышевском:
Его еще покамест не распяли, Но час придет — он будет на кресте: Его послал бог Гнева и Печали Рабам земли напомнить о Христе1.
Чернышевский — материалист и, как многие выходцы из духовной среды, не любит духовную среду, но для описания его жертвы Некрасов находит образы из христианской традиции.
Итак, мы видим, что в этический идеал входит жертва, входит готовность расплатиться за убеждения дорогой ценой. Но идеал служения означает не просто отказ от эгоизма. Дело в том, что от эгоизма можно по-разному отказываться. Позже, после славянофилов, особенно в XX веке, будет распространено стремление смириться и признать свою вину перед народом настолько, чтобы отказаться и от своей личности. Эпоха, о которой мы говорим, подразумевала служение народу одновременно с высоким уважением
1 Некрасов Н. А. Пророк // Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. и писем: В 15 т. Л., 1982. Т. 3. С. 154.
512
к себе. Это очень важно, потому что потеря уважения к себе — одно из величайших национальных несчастий. Там, где человек не уважает самого себя и думает, что если он позволяет себя унизить, то это не препятствует его высоким представлениям и даже может означать, что он уж настолько любит свой народ, что жертвует и своим достоинством, — это представление глубоко ошибочное.
Карамзин в свое время оказался в трудной ситуации: приехал в Петербург, привез восемь томов своей «Истории» и должен был получить у царя разрешение и деньги на печатание, у него самого денег не было. При дворе его приняли очень радушно великие княгини и великие княжны, он читал «Историю», ему делали комплименты, а государь Александр I не принимал, потому что Карамзин был горд и на поклон к Аракчееву не шел. Карамзину давали стороной понять, что пока он не сходит к Аракчееву, царь его не примет. Карамзин ждал, время шло, Александр I, как писал Карамзин жене, «душит меня на розах». Дальше он говорит жене, что не может пожертвовать своим достоинством, потому что его достоинство принадлежит и ему, и его жене, и его детям, и России, и если он позволит унизить себя, он совершит преступление перед культурой. Этого дозволить нельзя. И это нам объяснит интересные стороны во взглядах Пушкина.
Пушкин в 1830-е годы, прочтя трактат Чаадаева «Философические письма», во многом с Чаадаевым не согласился. Его представление об истории России, истории Европы не совпадало с чаадаевским. «Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы», — писал он Чаадаеву по-французски1. Но в одном он с ним согласился: общественная жизнь печальна — «...это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной...»2. Без собственного достоинства каждого отдельного человека не может быть ни демократии, ни культуры. И демократия не может возникать там, где человек не уважает сам себя. Это объясняет нам некоторые пушкинские строки.
В конце 1820-х годов Пушкин начал переводить стихотворение английского поэта Саути, подражание античности, гимн домашним богам. У греков и у римлян одним из важнейших божеств были Лары, Пенаты — домашние боги, которым ставились в домах алтари и которые покровительствовали дому. Пушкин переводит гимн домашним богам:
Они меня любить, лелеять учат
Не смертные, таинственные чувства.
И нас они науке первой учат:
Чтить самого себя3.
«Чтить самого себя» — отсюда высокое уважение к домашней жизни. Служба противоречит этому уважению — служба царям. Служение идеалам подразумевает уважение к дому, к потомкам, а потомки представляются
1 Пушкин А. С. Т. 10. С. 838.
2 Там же. С. 872—873.
3 Там же. Т. 3. С. 158.
513
не абстракцией, а своими детьми и внуками, как у Пушкина во «Вновь я посетил...»:
Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет1.
Или же:
Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Животворящая святыня!
Земля была б без них мертва,
Как................пустыня
И как алтарь без божества2.
Первый вариант, который Пушкин вычеркнул, звучал еще сильнее: на нем, на чувстве дома, «...основано отвека / По воле бога самого / Самостоянье человека, / Залог величия его»3.
«Самостоянье человека» — это и было для Пушкина тем, что связывает человека с его корнями, — сейчас это очень актуальный вопрос. Что такое корни? Для Пушкина это не абстракция, это — дом отцов, кладбище, на котором похоронены предки. Это — реальность. Но вместе с тем — и это важная черта этого поколения — это не противоречит гораздо более широким чувствам. Люди конца XVIII — начала XIX века, воспитанные на идеях Просвещения, принципиально чужды исключительности. Они пронизаны тем чувством, в которое в XVIII веке просветители во Франции включили слово «терпимость», «толерантность», — то чувство, которое продиктовало Вольтеру слова, адресованные им своему противнику: «Я ни в чем с вами не согласен, сударь, но я готов отдать жизнь за то, чтобы вы имели возможность высказать свои мысли». Вот это очень важно.
Таким образом, уважение к себе есть уважение к другому. Оно не включает рабского подавления своей личности, рабского смирения, но не включает и рабской агрессивности, потому что подавление чужой личности и отсутствие уважения к своей — это, по сути дела, две стороны одной медали. В этом смысле — уже на уровне национальных организмов — высоко назначение интеллигентности.
Интеллигенция в национально угнетенных странах закономерно становится во главе национального движения, движения за независимость своего
1 Пушкин А. С. Т. 3. С. 346. 2 Там же. С. 214. 3 Там же. С. 468.
514
народа. Интеллигенция в угнетающих странах закономерно становится во главе освободительного движения.
Мы так привыкли бросать камень в интеллигенцию, говорить о ней пренебрежительно, и еще очень любим говорить, что она оторвана от корней, что она не национальна. Кто же не «национальный» — Пушкин не национальный? Пушкин «оторван от корней»? Достоевский, Толстой, Чехов? А кто же тогда — корни и, простите, на чьих корнях мы растем? Неужели же считать тот путь, который, действительно, до сих пор составляет нашу гордость, ошибкой и тупиком? И, как мы дальше увидим, само отрицательное отношение к интеллигенции родилось в недрах интеллигенции как самокритика, как порождение высоких требований к себе. Но очень часто (как, например, вы помните, чем кончается «Гамлет») по ходу поединка противники меняются шпагами и отравленная шпага попадает не в те руки. Это выработанное интеллигенцией понятие высокой требовательности было позже повернуто против интеллигентности как раз теми, кто не был заинтересован в сознательности, в высоком нравственном культурном цветении народной жизни.
По крайней мере, мы знаем, что всякий раз, в тех или иных условиях — как правило, авторитарные правительства — уничтожали интеллигенцию. Между прочим, это еще восточная практика — восточные цари, завоевывая другое государство, в первую очередь уничтожали жрецов и грамотных людей, потому что тогда поработить народ гораздо легче. То же самое мы наблюдаем не только на древнем Востоке. И шпага эта была повернута против интеллигенции уже теми, кто не хотел бы более высокого нравственного уровня, кто принадлежал к силам самого, я бы сказал, мрачного свойства.
Но мы сейчас говорили только о начале пути, мы как бы оставляем русскую интеллигенцию перед порогом революционного движения. Она еще не перешагнула ту черту, которая отделяет независимость от идеи борьбы против государственного порядка. Это мы постараемся осветить в будущем.
Благодарю за внимание.
515
Цикл четвертый Человек и искусство (1990 г.)
Лекция 1
Добрый день!
Сегодня мы приступаем к продолжению нашего уже длительное время развивающегося курса о значении и месте культуры в том мире, в котором мы живем, — в современном мире. Но поскольку «сегодня» всегда опирается одной рукой на «вчера», другой — на «завтра», то мы неизбежно будем говорить о том, каково место культуры в прошлом и что мы можем от нее ждать в будущем. Это очень серьезный вопрос, и, как мы увидим, далеко не всегда прогнозы здесь бывали оптимистическими.
Итак, что же мы можем ждать от культуры? Но сегодня мы будем говорить об одной части этого вопроса — об искусстве. Вопрос, с одной стороны, как бы простой и даже, кажется, немножко глуповатый. Спросите: зачем нужно искусство и можем ли мы без него обойтись? Естественно, каждый ответит: искусство очень нужно, без него плохо. Мало найдется смелых людей, которые скажут: нет, оно не нужно. Это будут или невежды, или же очень глубокие философы. И те и другие высказывали такую мысль, — об этом мы еще будем говорить. Но гораздо труднее ответить на вопрос: почему? Если мы спросим, почему нужно, или чуть-чуть передвинем вопрос: зачем нужно? какую пользу нам оно дает? Помните, у Пушкина в стихах читатели спрашивают поэта, какую пользу приносят его стихи. Поэт у Пушкина как бы уходит от ответа.
На этот трудный вопрос отвечали много и по-разному, но чаще всего говорили о пользе искусства как о некоем помощнике: искусство помогает просвещению. Для того чтобы обучать разным скучным вещам, удобно прибегать к полезному, приятному, поэтическому, красивому искусству, как сказал один поэт конца XVIII века, сравнив искусство с лекарством. Оно как бы подбавляет сахар в неприятное лекарство истины:
Так врач болящего младенца ко устам Несет фиал, сластьми упитан по краям:
1 Передача вышла в эфир в 1990 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1997. № 7. С. 81—90 (ошибочно указано название цикла).
516
Несчастный ослеплен, пьет сладкое спасенье.
Обман дарует жизнь, дарует исцеленье1.
То есть если, например, просто воспитывать нравственность, то это будет скучно: дети не будут слушать, средние люди не привыкли слушать философские политические истины. Мы им подадим это в красивых стихах и обманем их для их же спасения. Это очень старый взгляд. Он высказывался еще в античности, и в разных формулах он все время повторяется. Искусство полезно для педагогики, искусство полезно для нравственности: мы воспитываем людей на хороших примерах. Не случайно до сих пор, когда мы проходим художественную литературу в школе, нет-нет да и говорим ученикам: видите, этот герой достоин подражания, он — хороший, он — патриот или он — мыслитель, он — философ, он — герой. А этот — отрицательный персонаж, не поступайте, дети, как он. Между прочим, над этим не нужно смеяться. Действительно, искусство употребляется и для педагогики, и для воспитания, и для пропаганды нравственности, и для политических целей. Когда говорит оратор, аудитория лучше воспринимает его идеи, если они выражены в образах. Он прибегает к художественным средствам, потому он и оратор.
Но ведь все время здесь искусство для чего-то. Оно как бы хороший помощник, слуга, учитель, но все время оно служит кому-то другому. Это, между прочим, неплохо, и освободить искусство от этих добавочных целей нельзя, даже если бы мы решили. Все попытки создать искусство, отделенное от неискусства, никогда не приводили к успеху — этого просто нельзя сделать. Но все-таки это другие задачи, все-таки это — использование искусства как средства.
А является ли искусство целью? На это отвечали часто, и был такой ответ: есть искусство, которое не имеет никакой цели и само себе служит. Мы часто осуждали, говорили, что это эстетизм, что это чистое искусство. И действительно, очень часто такой взгляд имел оттенок отстранения от политики, отстранения от науки, отстранения от пользы, а между тем подобный взгляд имеет некоторые более глубокие основы.
Тут нам придется немного поговорить как будто бы о другом вопросе, но вопросе очень важном, который поднимался давно: а нравственно ли искусство? И на него в истории философии и в истории мысли есть тоже два
1 Ю. М. Лотман цитирует по памяти первую песнь поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим» в переводе А. Ф. Мерзлякова (М., 1828. Ч. 1. С. 2). Ср. у Мерзлякова:
Так врач болящего младенца пред устами
Склоняет, по краям напитанный сластями,
Фиал, где горький сок, обманутый пиет,
И жизнь ему обман невинный сей дает!
Эти стихи дважды цитировал В. Г. Белинский в собственной интерпретации, и строки, приведенные Лотманом, близки к варианту Белинского. Первые два стиха совпадают, далее ср.:
Счастливец обольщен, пьет горькое целенье,
Обман ему дал жизнь, обман ему спасенье!
(Белинский В. Г. Поли. собр. соч. М., 1955. Т. 6. С. 68; ср.: Там же. Т. 1. С. 136).
517
ответа. Один ответ таков: искусство, художество, мастерство, прекрасное не связаны с нравственностью. Нравственность — важная вещь, но она использует искусство как орудие и стоит вне искусства.
У этого вопроса есть очень серьезный аспект: религия и искусство. Религия, нравственность имеют самостоятельную ценность без искусства, но используют его. Опять перед нами искусство как средство. Оно кому-то служит, и, с этой точки зрения, искусство может служить нравственному, но может служить и безнравственному. Тут мы и подходим к вопросу очень важному: искусство может быть очень опасно. Это оружие, оно стреляет. А куда стреляет? Это уже зависит от того, кто берет его в руки. Очень многие мыслители с давних пор с осторожностью смотрят на искусство. Назовем античного философа Платона, к которому мы сейчас вернемся, и такого мыслителя, как Лев Толстой. Это не дети, не неграмотные люди, эти люди видят сильное оружие и видят, что оно может попадать в разные руки.
Есть и другой ответ. Говорят, что искусство может попадать только в нравственные руки, что, оказавшись в безнравственных руках, оно перестает быть искусством. Об этом говорил Кант, об этом вообще говорили многие люди.
Однако важно, что искусство, когда оно изображает плохое, совсем не агитирует за плохое. Наивно думать, что мы, увидев плохие действия, преступления — в кинематографе или на сцене, — сейчас же станем плохими людьми, а что хорошими людьми становятся только те, которые смотрят «хорошие картинки».
Мы оказываемся перед еще одним сложным и трудным вопросом: имеем ли мы право тратить такие средства на искусство? И много раз люди отвечали: человечество страдает, голодает, не имеет самого нужного, оно невежественно, необразованно, жестоко, у него мало средств, а мы будем писать стихи! И ведь кто пишет стихи? Искусство — вещь второстепенная, это— отдых, как сказал Державин в XVIII веке:
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад1.
Приятно выпить лимонад, но можно обойтись без него. И сам Державин, великий поэт и очень неудачный политик, считал, что потомки ему простят стихи за его политику.
За слова — меня пусть гложет,
За дела — сатирик чтит2.
На это Пушкин ответил очень остро: «Слова поэта суть его дела»3. Поэзия — деятельность, а не только, как говорил Гамлет, «слова, слова, слова...».
1 Державин Г. Р. Фелица // Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 101.
2 Державин Г. Р. Храповицкому (Храповицкой! дружбы знаки...) // Там же. С. 248.
3 Это высказывание Пушкина известно по свидетельству: Гоголь Н. В. Т. 8. С. 229. Жуковский В. А. О поэте и современном его значении // Жуковский В. А. [Проза поэта]. М., 2001. С. 155.
518
Итак, значит, еще один вопрос: имеем ли мы право заниматься искусством, когда люди голодны, несчастливы и больны? И отбирать на это в «бедном богатстве» людей (талантливых людей не так много, и энергичных людей тоже не так много) — и вот из этих талантливых людей отбирать самых энергичных, инициативных, чтобы они писали стихи, а не занимались бы нужным — не кормили и лечили... И это тоже совсем не простой вопрос.
Между прочим, в Древней Греции, и не только в Греции, вообще на фольклорном этапе у многих народов, поэты, как правило, — слепцы. И реалистически мыслящие ученые прошлого столетия рассуждали так: вот это разумное основание — слепой человек ничего полезного не может делать, и он — поэт. Вот Гомер — слепой, ни воевать, ни торговать, ни по морю плавать он не может, он сочиняет песни. Это кажется разумным. Но это взгляд человека XIX века, взгляд позитивиста. Для людей же античной эпохи слепой — это не тот, кто не может техникой заниматься, а тот, кто с Богом говорит. И его слепота для людей есть высокое зрение для Бога. Как Бог говорит через святых, так он говорит через поэтов. Поэтому то, что Гомер — слепой, не означало, что он никуда не годный (только стишки писать!), а означало, что он предназначен для высшего — для того, что не будет доверено тем, кто хорошо торгует, хорошо плавает по морям и прекрасно машет мечами и копьями.
Итак, искусство как бы нужно, но все-таки мы все время уходим от вопросов. То, что оно нужно, мы чувствуем, но зачем? И если дело только в том, что нам без него будет скучно, — ну так, может быть, пусть будет скучно? Ведь, в конце концов, не все же: «Ты все пела — это дело! Так пойди же попляши», не все же развлекаться!
Но опять, как очень часто бывает, мы пока не можем объяснить, а сошлемся на факты. Факты — тоже доказательства. Сколько мы знаем историю человечества, мы сталкиваемся с фактом искусства. Мы не знаем ни одного случая, чтобы люди сначала делали бы практические дела, а потом занимались бы искусством. Более того, общества без искусства не существует и не было. Есть, конечно, конкретные случаи больных обществ, обществ умирающих. История такова, что умирающее общество может переродиться и снова омолодиться — не все умирающие общества исчезают. Но могут и вовсе исчезнуть. И вот эти трагические моменты коллективной социальной смерти — это, действительно, моменты без искусства. Как сказано в Библии, горе народу, истребляющему своих пророков. А то, что поэты — пророки, это уже старая мысль, она неоднократно повторялась.
Но вы опять скажете: это же пример, а не доказательство. Я только указал, чего не было, но не сказал, почему не было, почему этого не может быть. Действительно, перед нами большой вопросительный знак. Постараемся все-таки разобраться.
Прежде всего, подумаем о том, как было бы, если бы мы убрали искусство. Такие опыты были. И в этом смысле вот блестящий пример великого античного философа Платона, который обрисовал структуру идеального общества. В этом идеальном обществе он — нельзя сказать, что он исключил искусство, — но он сделал с искусством очень интересную вещь.
Платон — глубокий мыслитель (понимаете, можно приклеить к нему разные слова — «идеалист», еще разные слова, но Платон один из самых глубо-
519
ких мыслителей в истории человечества). Хотя то, что я буду говорить, мне представляется — ну, как бы сказать?.. Смешно сказать, что я не согласен с Платоном, — это просто комедия, но я могу объяснить, почему он так думает, а раз я могу объяснить, значит, я уже стою как-то в стороне от этих мыслей. Тем не менее он один из величайших мыслителей. В одну из своих работ, в книгу, которую Платон назвал «Законы», в первую часть, он включил — в обычной своей манере диалога — рассуждения о том, нужно ли искусство. Один из участников диалога рассказал о прекрасном обществе. Платон назвал это общество «Древним Египтом» — на самом деле он создал, как часто с ним бывало, утопию. В этом идеальном обществе к искусству относятся как к очень опасному оружию. «Древние египтяне» сделали, по словам Платона, так: они собрали самых мудрых, самых авторитетных людей, которые отобрали лучшие произведения искусства. Ими оказались народные песни. И — «закрепили» эти песни, и запретили делать что-нибудь другое. Все, что нужно, все потребности в художественном люди удовлетворяют этими древними песнями. Как пишет Платон, нельзя (не для энергичного слова, а в самом деле нельзя, говорит он) отличить у «египтян» то, что написано тысячу лет назад, от того, что написано сегодня, фактически ничего нового не пишется вообще.
Это существенная мысль. Это попытка остановить движение: ведь мы не знаем, куда оно идет (движение в «никуда»). Мы находимся на очень быстром поезде, который несется с необычной скоростью. Куда он несется? Всякий раз, когда мы говорим: «мы знаем, куда он несется», и даже когда мы говорим: «мы им управляем», «мы за рулем», то очень скоро оказывается, что мы вовсе не за рулем, мы только держим веревочку, привязанную не понять к чему. Куда же он несется?
Это нас не должно удивлять. Наука — фактически — для того, чтобы постигнуть, должна перейти из изучаемого во внешнюю точку зрения, а мы находимся внутри этого мира. Я не хочу сказать, что мы не можем сказать, куда несется, но это настолько трудно, что до сих пор, вероятно, мы еще этого не говорили достаточно глубоко.
Поэтому и была сделана попытка заменить движение по прямой движением по кругу. Платон не против движения, он только хочет, чтобы оно повторялось так же, как повторяется погода: у нас есть вечные песни, как есть вечные зима, лето. Они всегда новые и всегда — те же самые. Мы ведь не говорим каждый раз, что опять лето, что уже в прошлом году было лето. Точно так же платоновские герои будут петь песни, которые пели тысячи лет тому назад, и не скажут: опять эти песни! Ну и что ж, что «опять»? Они будут жить в циклическом мире. Этот мир. по мнению Платона, остановит человечество от безумного движения в «никуда».
Мысли Платона вряд ли реальны. Почему — я сейчас попытаюсь сказать. Но они имеют основание. Мы можем определить историческую сущность эпохи, которая породила Платона, но мы должны заметить, что он, может быть, первый встревожился тем, чему долгое время люди не удосуживались удивиться и, может быть, испугаться. А «удивиться» и «испугаться» — это уже моторы науки. Это уже те стимулы, которые нам дают возможность действий и поэтому, может быть, надежду. Если мы летим неизвестно куда и не
520
знаем этого, то мы в положении трагическом. Но если мы осознали, что наш разум — активная сила и что он потому и разум, что имеет выбор (и выбор есть всегда — об этом мы и будем говорить, это будет одной из наших главных проблем, главных мыслей), а раз есть выбор, то есть и надежда. Нет выбора — нет надежды. Вот тут мы сделаем следующее сравнение.
Люди совершают очень много разных действий: играют, забавляются, работают, едят, рожают, организуются в общества. Очень многие из этих функций имеют параллели у животных. Представление о том, что животные — глупые, животные — не говорят, — это представление детское. Когда ребенок хочет себя утвердить, он выдумывает другого, который хуже, чем он. Он кричит: «я сильный, я большой, а ты — маленький», даже если он смотрит на огромного дядю, «ты глупый — я умный, я все знаю». И наше отношение к животным долго строилось по принципу отношения детей к другим людям. Животные обладают интеллектом, культурой, животные обладают многими очень ценными качествами, которые мы потеряли. И единственное, что я хочу сказать, — относиться к ним надо с уважением. Главное — их очень интересно изучать. Интересно и очень полезно.
Животные — как бы идеальные герои Платона, и это не должно унижать Платона. Животные имеют и танцы, и игры, и язык, и поступки — я имею в виду, конечно, не всех животных (это другой вопрос). Мы будем говорить о высших млекопитающих — это то, что нам легко наблюдать, то, что мы можем понять. Сможем ли мы вообще понять насекомых — это очень большой вопрос, и я просто сейчас не хочу его касаться.
Вот знакомый нам мир — высшие млекопитающие. Они как будто бы очень нам параллельны. Но они поступают идеально — «по Платону». Они мыслят циклически и действуют циклически. Очень важно и то, что у животных есть малопредсказуемые моменты поведения и есть моменты поведения, которые выучены, как бальные танцы, которые предсказуемы в очень сильной степени. Так вот, оказывается, что совсем не так, как у нас.
У нас, когда происходит что-то важное, мы можем совершить что-то неожиданное. Животные именно в важные моменты неожиданного не делают. Любовные сцены, драки в брачный период, воспитание детей, драки между собой — ритуализованы. Как правило, они совершаются по строгим, почти как балет, правилам. Мы видим, какое действие делает один участник, и сразу же можем предсказать другое действие (очень легко поэтому контакты животных описать как танцы, как балет).
Между прочим, описан такой случай. В каком-то регионе есть хищники, и у каждой группы есть своя территория, где они чувствуют себя на своей земле, и тут их поведение очень предсказуемо. Но вот в этот район вторглись люди. Вообще люди ужасно вредят животным: то, что животные делаются безумными, истерическими, опасными, — это из-за вторжения человека. Вторгся человек и какого-то хищника выбил из его места. Он ищет свое новое место и попадает к тому, который находится на своем месте. Между ними возникает конфликт, и конфликт этот, между прочим, очень редко кончается дракой. Он протекает как демонстрация сил. Один демонстрирует свою силу и свою решимость, показывает, что голоден и будет биться до последнего, а другой — сыт. Или наоборот: один демонстрирует, что это его
521
земля и он будет биться до последнего. Тогда тот, другой, поджимает хвост и уходит. Конечно, при этом учитывается не только настроение, но и сила — они говорят жестами и прекрасно понимают друг друга. Но очень важно, что животные на чужой земле непредсказуемы или малопредсказуемы: они становятся безумными, делаются несоциальными, у них нарушена правильная повторяемость поведения.
Не известно, что произошло с «предчеловеками». Был ли это успех или была это генетическая катастрофа, но произошла очень важная перемена, которая нарушила предсказуемость поведения. Оказалось, что наименее важные части жизни как бы более предсказуемы. Вернее, получилось чуть-чуть иначе. И тут появилось то, что мы называем человеческим разумом и что, в свою очередь, означает, что мы знаем условия, но не можем точно предсказать результат.
Замечательный ученый Илья Пригожин, лауреат Нобелевской премии, фактически сделал переворот в современной науке, поскольку занялся непредсказуемыми ситуациями — в химии, вообще — в естественных процессах. (Он сейчас живет в Америке, а так он бельгийско-американский ученый, но родители его русского происхождения, сам он по-русски говорит с очень большими ошибками, а английский и французский для него естественны). Пригожин довел свое изучение до насекомых (как видно из тех работ, которые опубликованы до сих пор), и вообще до того, что традиционно из науки исключалось.
Казалось, что наука занимается тем, что повторяемо. Это был один из основных принципов науки: наука не изучает случайного. Все делилось на закономерное — то, что повторяется правильно, то, что можно предсказать, и на случайное, которое не повторяется и которое предсказать нельзя. А как же мы тогда смотрели на историю?
Мы видели в ней совершенно железные повторяемости и говорили, что свобода — это осознанная необходимость. Мы можем понять то, что объективно должно произойти, — вот вся наша свобода. Но выбора, чтобы сказать: из этой точки можно пойти сюда и туда и никто не знает, куда мы пойдем, — этого сказать нельзя было. Тогда действительно мы получали фатальную линию движения человечества. Оно имеет начало, и по этому началу мы можем высчитать все до конца. Если мы не «высчитываем», значит, у нас недостаточно информации. Надо собрать еще больше, а если мы будем, как Господь, знать все, то мы скажем, как Эйнштейн: «Господь в кости не играет». Для Него случайностей нет.
Взгляд, о котором я сейчас говорил, — пригожинский — скорее представит нам Бога как экспериментатора, который наблюдает мир и познает себя. Педагог знает результаты эксперимента, а ученый — не знает. Для ученого эксперименты, результаты которых известны, уже не эксперименты. С этой, пригожинской, точки зрения, Бог — не педагог, а ученый и мир Ему нужен потому, что он таинствен и непредсказуем.
Вернее. Пригожин (то, что я сказал, это очень приблизительно — не только потому, что я популярно хочу говорить, а просто в силу неполноты моих знаний) видит, что в истории— он имеет в виду историю природы, историю не человеческую, а естественную — в ней сменяют друг друга предсказуемые
522
процессы — медленные. А потом наступает точка, когда движение вступает в непредсказуемый этап, и в эту минуту оно оказывается на распутье минимум двух, а практически, конечно, огромного числа дорог. Раньше мы сказали бы: можно высчитать вероятность, по которой из этих двух дорог оно пойдет. В том-то и дело, что, по глубокой мысли Пригожина, в этот момент и вероятность не срабатывает, а срабатывает случайность.
Когда мы смотрим вперед — мы видим случайности. Как только мы смотрим назад — эти случайности становятся для нас закономерностями. Историк как бы все время видит закономерное, потому что он не может написать ту историю, которая не произошла. На самом же деле, с этой точки зрения, история есть один из возможных путей. Реализованный путь есть потеря других путей. Мы все время обретаем — и мы все время теряем.
Это не так удивительно. Посмотрите на более понятный нам процесс — на движение человека от рождения к старости. Человек все время движется вперед и все время теряет выбор, и каждый шаг вперед есть потеря. Как-то мы ехали в поезде, мальчик, глядя на каждую дорожку, которую мы пересекали, спрашивал: а по этой дорожке мы пройдем? Дороги, которые мы пересекли, — по ним мы не пойдем. А проходить непройденными дорогами нужно, потому что иначе опыт человеческий, сознание теряют огромные резервы. И тут первое, с чем мы сталкиваемся, — с необходимостью искусства. Оно дает опыт прохождения непройденных дорог — не только того, что случилось, но и того, что не случилось. А история неслучившегося — это великая и очень важная история. Только с этой точки зрения мы увидим, что человечество, которое на сумасшедшем поезде летит неизвестно куда, может положить руку на руль. Оно еще для этого не созрело, но, может быть, успеет созреть. Может быть, успеет.
И тут мы подходим к очень важному вопросу. Вот с этой точки зрения мы можем сказать, что искусство — уже не «летом вкусный лимонад», а возможность пережить непережитое, возможность приобрести опыт там, где нет опыта. Ведь жизнь нам фактически не дает опыта, потому что мы не можем второй раз переиграть жизнь. Новый случай — это уже другой случай. Наша постоянная и большая ошибка состоит в том, что мы все время будущее воспринимаем через прошлое.
Мы говорим: у меня есть опыт — в этой ситуации этого делать нельзя, а я сделал, но теперь я не сделаю. Однако «теперь» не будет этой ситуацией, мы обманемся, если скажем, что это та самая ситуация. Искусство же дает эту возможность. Оно есть вторая деятельность и огромная вторая жизнь, огромный опыт. И тогда мы скажем: тот человек, который важнейшие действия совершает впервые и один раз навсегда, не имея опыта, этот человек нуждается в искусстве. Оно есть опыт — опыт того, что не случилось, или того, что может случиться. Оно расширяет наши возможности.
Это первый шаг, но это не все. Кроме того, искусство включает еще один момент. Человек находится, как и животные, в стихийном мире, но, в отличие от животных, он этот мир осознает, создает себе модель этого мира, поэтому может совершать выбор.
Я говорил, что животные в обычной жизни имеют выбор. Любая кошка может пойти в эту сторону, может пойти в ту, может прыгнуть, может — нет.
523
В этом случае она — свободна. Но когда она совершает важные поступки — встречается с котом в определенное время года или вступает в драку, — тут свобода кончается. Здесь начинаются ритуально-театральные жесты — строгое осуществление поведения. С этой позиции нам только кажется, что они будто бы танцуют и что это — искусство. Здесь искусства не будет — нет выбора и нет возможности поступить иначе.
Когда поступает человек, то у него есть выбор. Что же такое выбор? Вопрос очень важный. Когда мы говорим, что свобода — это осознанная необходимость, что нам только кажется, что у нас есть выбор, а выбора у нас нет, тогда у нас нет и ответственности. Там, где есть выбор, там есть ответственность. Тогда возникает другой вопрос, о котором мы будем говорить в следующий раз, — искусство и нравственность.
Лекция 2
В прошлый раз мы говорили о том, почему искусство необходимо и почему оно не составляет некоторого приятного, но не обязательного придатка к социальной, культурной и просто физической жизни человечества, а является одной из тех основных черт, которые и делают человечество человечеством, каждого члена этого коллектива делают человеком.
Но если все-таки вернуться к человеку и говорить о нем как о мыслящем существе, то возникает один существенный вопрос — вопрос ответственности. Мы говорили в прошлый раз о том, что само мышление человеческое неотделимо от выбора, от возможности в одной заданной ситуации совершить не только одно действие. Я обратил ваше внимание на известную идею ученого Пригожина, который разделил поведение высших животных и — более широко — поведение всей природы на периоды, где каждое состояние однозначно предсказывает следующее и поэтому каждый новый шаг предсказуем, и на периоды, когда развивающаяся система оказывается перед моментом непредсказуемости и выбора из какого-то набора равновероятных возможностей. И этот момент и есть то особое переходное состояние, которое несет самую большую информацию.
В конце прошлой лекции я обратил ваше внимание на то, что когда в эту систему мы вводим человека, мы кардинально ее меняем. Теперь система не просто оказывается в непредсказуемом состоянии, она оказывается в состоянии выбора — во-первых, а раз выбора, то значит оценки — во-вторых и ответственности — в-третьих. Эти вопросы — выбора, оценки и ответственности — и составляют то чрезвычайно своеобразное, что и отличает существо, называемое человеком. Эти качества в достаточной мере сложны.
1 Передача вышла в эфир в 1990 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1997. № 8—9. С. 89—96 (было неверно обозначено название цикла).
524
Надо иметь в виду, что все не так просто: существо, ставшее человеком, не перестает быть и существом, включенным в дочеловеческий мир. Человек — не только человек, он и животное, он и кусок материи, он подчинен и их законам, поэтому выбор у него ограничен. В определенных, значительных и часто очень важных сторонах своей жизни он лишен выбора. Но, в отличие от других существ, он эти состояния переживает не как отсутствие выбора, а как лишение выбора, как минус-выбор, как то. чего он не имеет, но должен был бы иметь. Поэтому, скажем, человек может возмущаться, горевать над проблемой смерти.
Почему человеку трудно умирать — труднее, чем животным? Хотя и животные не так просты, как мы думаем, и их интеллектуальный мир сложен, своеобразен и во многом нам просто остается неизвестным. Но все-таки человек потому так трудно переживает смерть, что он может себе представить ее отсутствие. Поэтому смерть превращается в проблему понимания. Как Пушкин сказал о жизни: «Я понять тебя хочу. / Смысла я в тебе ищу...»1
Имеет ли смерть смысл? Между прочим, значительная часть человеческой культуры состоит в том, чтобы привносить смысл в то, что вне человека не имеет смысла. Зачем я живу, какой это имеет смысл? Зачем я умираю? Что я этим хочу сказать? Кому я говорю, кто услышит? Какой смысл в этом? Или смысла нет? Как сказал возмущенный пушкинский герой Евгений, у которого в наводнение погибла без всякой цели, смысла и правды — утонула возлюбленная:
...иль вся наша
И жизнь ничто, как сон пустой,
Насмешка неба над землей?2
Действительно, в чем смысл жизни? И можно ли жить, не решив этого вопроса? Разные люди по-разному мыслят. Все мы включены в процессы, которые определяют принадлежность человека к другим единицам мировой системы, и поэтому мы далеко не всегда и не только ищем смысла. Но — как люди — мы ищем смысл, и иногда это бывает даже смешно.
Вот трогательно-смешной эпизод из жизни Белинского. В окружении молодых писателей (Тургенев там был) он спорил о смысле жизни, а жена Белинского, женщина довольно-таки простая, позвала их обедать. Белинский, человек наивный, очень искренний, не понимая, что это может быть смешно, прямо со слезами крикнул: «Мы еще не решили вопрос о бессмертии души, а ты зовешь нас обедать». Конечно, здесь можно улыбнуться, потому что вопрос о бессмертии души не решило человечество на протяжении всей своей истории и надеяться решить его до того, как идти обедать, конечно, наивно. Но в этой наивности есть свойственная Белинскому огромная сила духовной жизни, сознание, что реальная материальная жизнь не имеет смысла без духовной жизни и ею нельзя жить. Она не может существовать без жизни духа.
1 Пушкин А. С. Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы // Пушкин А. С. Т. 3. С. 197.
2 Пушкин А. С. Медный всадник // Там же. Т. 4. С. 388.
525
Отсюда мы опять возвращаемся к нашему вопросу. Без искусства, которое есть важнейшая часть духовной жизни — не единственная, но важная (конечно, не «летом вкусный лимонад»), — как вообще без духовной жизни, без искусства жить нельзя. Почему же так? Что же искусство добавляет такого человеку? Мы сказали — выбор.
Есть известная немецкая поговорка, которая в переводе звучит так: «У кого выбор, у того и страдания». Совершенно правильно. К этому можно добавить — «у того и ответственность». И поскольку мы — люди — оказываемся в мире выбора, то оказываемся и в мире ответственности. Но человек обладает многими проявлениями, и живет он — в этом его отличие от героя любого романа — одновременно очень многими жизнями и не может иначе жить. Когда мы читаем романы или показываем пьесу, смотрим кино, мы видим только одни стороны жизни человека. Некоторые стороны просто неприличны, их как будто нельзя показать — это биология (но ведь без них мы не живем!).
Наша жизнь многофункциональна, мы сразу подчинены очень многим законам, и эти законы далеко не всегда друг с другом совпадают, они конфликтуют: хочу и могу, люблю и должен, не хочу — не буду, не хочу — но заставлю себя. Эта сложность жизни образует ту особую черту, которой занимается нравственность. И искусство причастно нравственности. Оно не совпадает с ней, но имеет с ней очень важную общую черту: нравственность всегда выбор, то есть всегда эксперимент. Там, где нет эксперимента, там нет выбора. Где нет выбора, как мы сказали, нет нравственности, там есть только механическое, машинное поведение.
Человек находится с миром в сложных связях. Во-первых, он есть отдельное существо и, во-вторых, входит в большую группу. Как отдельное существо он как будто бы имеет больше свободы и больше ответственности, а в группе он может сказать: я же не сам, все так поступают; или: что вы с меня спрашиваете, нас было так много... Это естественный ход мысли, и тогда как бы получается так: когда человек берется отдельно, он включен в законы нравственности, а когда он в коллективе, то включен в законы необходимости. Это очень упрощенно. Если было бы так, то коллективное поведение не могло бы быть «плохим» или «хорошим». На самом деле все сложнее. Но нам очень хочется думать так, и нам всегда легче, когда свою вину мы можем перекинуть на кого-то и сказать: у нас так принято, так все поступают, чего вы ко мне пристали, что я — лучше других?
Отношение личного поведения и общего имеет несколько сторон. Первая — личное поведение всегда включает большую личную ответственность и его связь с нравственностью более прямая. Коллективное поведение опосредовано, и человек свою собственную свободу как бы ограничивает обычаем, нормой, приказом.
Как вы знаете, все античные законы утверждали, что раба судить нельзя — он не отвечает за свои поступки. Поэтому рабом быть очень тяжело, очень неприятно — это лишение гражданских прав. Зато это и некоторая выгода — его не судят. За поведение раба отвечает хозяин: его будут судить, если раб совершает преступление.
В истории часто бывают случаи, когда люди не выдерживают свободы. Это только издали кажется, что свобода — это сплошные булочки, пирожки
526
и веселая музыка. Свобода — очень тяжелая вещь. Это почти положение того античного героя. Атланта, который держал на себе Землю — лично на себе. И когда человек говорит: «Я не могу так жить не потому, что мне плохо, а потому, что это несправедливо», когда он берет на себя эту страшную огромную ответственность и говорит, что лучше перенести индивидуальную личную смерть, отдать свою единственную (другой не будет!) жизнь, но жизнь в атмосфере зла для него не жизнь, то это уже то высокое существование, когда человек поднимается до уровня очень глубокой нравственности. И естественно, что эта сторона наиболее активно проявляется в искусстве.
Искусство поступает с нами очень интересно. Оно все время показывает нам отдельного человека и все время его ставит в ситуации отдельного существования, но при этом он одновременно и не отдельный человек (то, что в реальной жизни человеку как бы не дано, — быть одновременно таким, как все, и таким, как никто другой). Конечно, это можно пережить в жизни, очень глубокие люди переживают.
Один из величайших людей человечества — французский философ Жан-Жак Руссо, бесспорно, величайший человек, и то, что он много раз говорил противоречия, ошибался, иногда даже говорил просто глупости, это его не унижает. Он был и оставался великим человеком. Я думаю, что каждый из нас был бы счастлив один раз в жизни быть так глуп, как Руссо. Руссо одну из своих книг (потрясающую книгу, такой книги, собственно говоря, в истории человечества нет) посвятил рассказу о себе.
Но мало ли, вы скажете, книг, где люди рассказывают о себе? Сколько людей пишет автобиографии! А что значит писать автобиографию? Перед Руссо встал вопрос, который перед людьми мелкими не возникает: о чем я не буду говорить? И он ответил: я буду обо всем говорить, я расскажу самые стыдные свои поступки — не большие преступления, в которых легко признаться даже с гордостью, не великую добродетель, а мелкие гадости, выйду — как он написал в виде эпиграфа — «без кожи и в коже», то есть сдеру кожу и покажу все1.
Говоря, что он такой, как все, Руссо начал «Исповедь» словами: «...я не похож ни на кого на свете»2. Вот это очень глубокая формула — я такой, как все, поэтому интересен вам, и вы можете меня понять, я — не великий человек (Руссо был великим человеком, но никогда не считал себя таковым и подчеркивал, что он — простой человек), и — одновременно — я ни на кого не похож.
И тут возникает очень важный вопрос — вопрос общения, и этот вопрос опять подводит нас к необходимости искусства. «Я такой, как все». Естественно, если я такой же, как вы, то вы меня понимаете и мы можем себя друг другу объяснить. Для того, чтобы люди друг друга понимали, они должны быть друг на друга похожими. Самое простое — у них должен быть общий язык. Причем языком я здесь называю не только эстонский, русский, французский, китайский языки, но и язык поведения, жеста.
1 Руссо Ж.-Ж. Избр. соч.: В 3 т. М., 1961. Т. 3. С. 683.
2 Там же. С. 9—10.
527
Мы знаем, что в азиатских странах улыбка значит совершенно не то, что в западных странах. Если вы помните японские кинофильмы, то вам, наверное, хорошо запомнилась улыбка жестокости. Понимать мимику, внешность — все это образует такое множество языков, которым в школе не учат. Кстати, зря не учат, потому что владеть языком, не владея поведением, не знать, что принято, что не принято, где можно махать руками, а где это неприлично, и т. д. и т. д., — это не значит владеть языком как культурой.
Предположим, у нас один язык, общая культура и мы прекрасно друг друга понимаем. Очень хорошо, правда? Никаких проблем нет, нет страданий, нет несчастливой любви — я пришел и сказал «я тебя люблю», ты меня поняла, и все в порядке. Хорошо? Чудно? Скучно! Каков будет идеал, если убрать все, что нам затрудняет понимание друг друга? Первое, что мы скажем: люди разного возраста, разной внешности, разной культуры понимают друг друга по-разному. Сделаем им одну внешность, одну культуру, сделаем, чтобы все были на одно лицо. И много было разных утопистов, которые предлагали, чтобы все были одинаковыми (равенство!), — все одинаковые, в одинаковых костюмах, как в Китае, с одинаковыми прическами, с одинаковыми лицами, с одинаковыми характерами — мы их воспитаем.
Между прочим, когда господствует такая точка зрения, то начинается перечеркивание полового отличия, потому что оно как бы мешает. Женщины начинают носить мужские одежды, иногда — правда, реже — у мужчин появляется женственность, но, как правило, единство формируется по мужскому образцу. Женщины носят мужские костюмы, мужские прически (иногда мы наблюдаем другое: у мужчин — женские прически; тоже бывает), и прекрасно: мы уже таким образом до минимума свели половую разницу! А что будет идеалом?
Идеалом будут тогда шары, которые все одинаковы, они друг друга понимают, одна беда — им незачем разговаривать. Что ты мне скажешь, если ты абсолютно такой, как я, если между нами нет разницы? Такой мир, который был бы сделан из сто раз умноженного одного человека, вымер бы очень быстро. И то, что у нас разные лица, — это не недостаток природы, это не то, что у нее техника плохая, что у нее не хватает приборов нас сделать одинаковыми. Это — величайшее изобретение природы. Она вносит в однообразие разнообразие, потому что без этого не было бы любви, не было бы дружеских связей (в общении между шарами нет эмоций), — все наши эмоции построены на том, что мы разные.
Но вы мне скажете: хорошо, вы так защищаете различия, вы так защищаете эмоции, однако от этого рождаются трагедии. Ведь одинаковые кегельные шары никого не любят, но они не вешаются и не топятся, они не ревнуют, у них все хорошо. Но люди так вымрут.
Вторая сторона общения: рядом с пониманием — необходимость непонимания. Все это звучит парадоксально, и я представляю, что слушатели могут возмутиться, но это так: необходимость непонимания. И непонимание надо уважать, и надо уметь им пользоваться.
Когда неподготовленный человек берет произведение искусства — роман — и говорит: «Я этого не понимаю», это означает, что он сказал: «Это
528
плохо, зачем это напечатали?» Но когда он возьмет книгу по математике и скажет: «Я этого не понимаю», ему ответят: «Поучись, твое непонимание не принижает математики, оно принижает тебя, значит, твой механизм не весь включен. Ты — человек, ты можешь развиваться; не понимаешь — работай, и будешь понимать».
То же самое и общение между людьми: одной стороной оно должно облегчаться, другой стороной должно затрудняться. И чем труднее общение, тем оно ценнее, и поэтому у людей создаются разные языки. Старая утопия о том, что общество будущего будет обществом с одним языком, давно уже наукой отброшена. Языки устойчивы, и главное, мы можем решать насчет них все что угодно, но они сами решают и нас не спрашивают. Уничтожить язык практически не дано никому, разве что истребить весь народ. История показывает, что так называемые мертвые языки оживают, так называемые диалекты делаются языками, приобретают статус. А между прочим, кто их делает языками? Не законы. Не то, что соберутся министры и скажут: этот язык мы сделаем языком. — Поэты. Если появляется великий художник и создает великое — сначала национальное, потом общечеловеческое — произведение на этом языке, язык уже живет, он уже не исчезает.
Тут мы оказываемся перед очень важным вопросом. Опять мы обращаемся к искусству, чтобы решить наши страдания, наши муки и, в частности, чтобы свести воедино этот, собственно говоря, несовмещаемый конфликт: я один и — я как все. Я понимаю всех, и — меня не понимают. Нельзя сказать: тебя не понимают — ты виноват. А мы понимаем великого поэта? Нет. Мы его понимаем настолько, насколько он для нас открылся, но там осталось еще и для наших детей, и они будут еще искать и найдут новое — то, что им нужно, то, чего мы не видали.
Произведения искусства живут тысячелетиями, и их читают, и они все время дают что-то новое. Это очень сложные машины. Произведение искусства — это самая сложная машина, которую когда-нибудь создавал человек, кроме самого человека. Когда человек создает человека, он создает нечто еще более сложное. Но насколько он не понимает человека, который ему кажется простым! Если он изучил в школе анатомию, то он полагает, что уже понимает человека; если на уроке литературы выучил несколько стихотворений, то он уже знает, что такое искусство. Это распространенное заблуждение, но это глубокое заблуждение.
Искусство — это большая, если хотите, машина, если вы хотите сказать иначе — называйте организмом, жизнью, но это нечто саморазвивающееся. И мы находимся внутри этого развивающегося явления и все время поддерживаем с ним разговоры. Оно с нами общается. Здесь очень любопытная вещь — одна важная особенность в произведении искусства. Писатель написал книгу. Писатель — человек, и он умер. Кажется, и книга поставлена на полку, стоит и всё: что писатель в нее вложил, то мы можем взять. Практически возьмем чуть-чуть меньше, потому что мы забыли эпоху, мы забыли те намеки, на которые писатель нам указывает, и т. д. Значит, чем дольше стоит на полке произведение, тем оно делается беднее, тем больше оно теряет? На самом деле есть и другой процесс: книга, сочинение мертвого писателя, продолжает развиваться, продолжает жить и продолжает умнеть.
529
Простой пример. Все вы помните имя Рылеева. Поэт пушкинской эпохи, один из руководителей заговора декабристов, приговоренный к смертной казни и повешенный молодым человеком, не успевшим кончить свою вторую поэму. Он написал одну поэму и фактически один сборник стихов, и еще несколько десятков отдельных стихотворений — всё. Важно не это, важно то, что Рылеев в пушкинскую эпоху воспринимался как очень средний поэт.
Пушкин вообще считал его плохим поэтом, а Пушкин был очень внимателен, терпелив, совершенно не знал, что такое зависть (абсолютно не знал!), и был прекрасный любитель поэзии. Когда Рылеев создал новый жанр — думы, современники спорили, откуда эти думы взялись. Одни говорили, что думы — это жанр украинской поэзии, другие говорили, что польской поэзии. Пушкин в одном письме зло сострил, что думы — не с польского, а с немецкого и происходят от слова «Dum», то есть «глупый»1.
Действительно, рядом с Пушкиным, Жуковским, Дельвигом, Баратынским (великим поэтом), рядом с десятками других поэтов (а еще в это время в Европе — Байрон, Европа полна стихами, это эпоха стихов) Рылеев выглядел довольно незначительно. Но вот произошло чудо. Рылеева казнили, и он — не то чтобы его стали иначе оценивать — он стал великим поэтом. И он действительно сейчас один из величайших русских поэтов. Почему? Потому что... вот тут мы подходим еще к одному вопросу, где искусство пересекается с истиной.
Мы имеем много книг. Книги хорошие, книги плохие. Книг так много, что их не перечитать в жизни: и то нравится, и это нравится... Особенно сейчас, когда мы привыкли к тому, что книги можно достать. И главное — где мы читаем книги? В метро, чтобы не пропадало время, или когда едем в электричке, или уже когда все дела кончены. Читаем мало, читаем для отдыха. И естествен вопрос, когда это стихотворение я хочу оценить (считать ли его хорошим или плохим, великим или ничтожным), тогда я спрашиваю: а что поэт заплатил за него? Вопрос кажется нелепым. Если я покупаю мебель, я не спрашиваю, сколько заплатили столяру, я смотрю — хорошая мебель, мне нравится, плохая мебель — мне не нравится. А с искусством иначе: заплатил жизнью за это, и тогда это великое произведение, потому что здесь — не вещь, здесь — слова, а словам можно верить или нет. Искусство нуждается в том, чтобы ему верили. Как сказал Пастернак, «Не читки требует с актера, / А полной гибели всерьез»2.
Поэтому такая парадоксальная ситуация: там, где писателям живется хорошо и их никто не преследует, их влияние в обществе гораздо ниже. Конечно, каждый из нас хотел бы, чтобы хороший писатель хорошо жил. Кто не мучился оттого, что Пушкин погиб молодым? Но Пастернак имел смелость сказать, что Пушкин сделал правильно. И когда литературоведы жаловались, что Пушкин так рано погиб, что, по их мнению, лучше бы он дожил до ста
1 Пушкин А. С. Письмо П. А. Вяземскому и Л. С. Пушкину 25 мая и около середины июня 1825 г. // Пушкин А. С. Т. 10. С. 149.
2 Пастернак Б. О, знал бы я, что так бывает... // Пастернак Б. Избр.: В 2 т. М., 1985. Т. 1. С. 329.
530
лет, Пастернак иронически говорил: и женился бы на каком-нибудь из литературоведов. Конечно, по-человечески жалко, но — «полной гибели всерьез». Платить по полной цене, и только тогда искусство делается слитым с нравственностью, и в этом пример Рылеева.
Искусство обладает странными особенностями — оно живое. Это не книжки стоят (точно так же, как фотография, которая на стеночке, — это не человек, а только фотография его). Искусство — это не отдельное стихотворение, это жизнь, которая выражается в стихотворении. Один только пример, которым, может быть, сегодня и кончим.
У Пушкина в «Евгении Онегине» Ленский перед дуэлью ночью пишет стихи, и эти стихи «полны любовной чепухи». Несколько иронически Пушкин смотрит на этого романтического юношу. Стихи Ленского «звучат и льются», он читает их «вслух в лирическом жару, / Как Дельвиг пьяный на пиру»1. «Как Дельвиг пьяный на пиру» — сравнение, сравнивают Ленского с Дельвигом.
Что такое сравнение? Какое-то неизвестное явление я сравниваю с известным. Я говорю: Иван Петрович совершенно такой же, как мой брат. Ивана Петровича вы не знаете, моего брата знаете — вы получили представление об Иване Петровиче. Кто такой Ленский, мы не знаем, но мы узнали, что он — «как Дельвиг пьяный на пиру». Это Пушкин нам объяснил. А каков Дельвиг пьяный на пиру? Откуда мы знаем? Это знают только те, кто знают Дельвига.
«Евгений Онегин» же писан не для тех, кто знает Дельвига, а для всех читателей. Но и друзья Дельвига тоже не знают его таким. Дело в том, что когда Пушкин писал эти стихи, Дельвиг уже не молодой (то есть для нас еще молодой, но по тогдашнему времени — юность прошла, значит, не молодой), несчастливо женат, трагический человек. И люди, которые познакомились с ним во вторую половину 1820-х годов, никогда не видали его улыбающимся и «пьяным на пиру». К кому же Пушкин обращается? К пяти-шести лицеистам, которые когда-то вместе с Дельвигом — веселые мальчики — устраивали детские пиры, и «Дельвиг пьяный на пиру» читал всю ночь стихи.
Зачем же Пушкин это пишет — этого же никто не знает? Он делает вот что: вы — мои читатели (икс, игрек), я никого не знаю. Давайте сыграем в такую игру. Вы — мои лучшие друзья. Вы пережили со мной всю жизнь, вместе со мной были в Лицее, видели то, что я видел в Лицее, и все, что я понимаю, вы понимаете. Пушкин сделал тысячи читателей (даже больше!) как будто личными друзьями, и все мы имеем тот опыт, ту память, которые он имеет, и все помним Дельвига лицейского. Он переделывает нас!
И искусство обладает этой последней, гуманной и важной особенностью. Мы говорили о том, что жизнь все время отнимает возможности, отрубает дороги, а искусство открывает возможности, открывает дороги, и поэтому мы можем сказать, что искусство — не «летом вкусный лимонад», а воздух, которым мы дышим.
Благодарю за внимание.
1 Пушкин А. С. Т. 5. С. 127.
Лекция 3
Добрый день!
Мы сегодня продолжаем наш разговор, и напоминаю, что мы говорили о том, почему же в нашем сложном мире, неизменно раздираемом противоречиями и экономическими трудностями, находит свое место искусство. В прошлый раз мы говорили о том, что искусство во многих других сторонах жизни служит помощником, учителем, советником, что к нему обращаются те, кто, в общем, сами не являются деятелями искусства, иногда даже к нему равнодушны: скажем, используют его для пропаганды.
Какую же цель имеет искусство само, если не связывать его с теми полезными, а иногда и не очень полезными областями жизни, которые используют и нанимают его? Есть ли какая-то область жизни, которая нуждается в искусстве не как в добавке, не как в десерте, а которая без искусства не может существовать? Даже поставим вопрос иначе: может ли вообще человечество существовать без искусства? Мы уже об этом говорили, но ответа пока что дать не пытались. Сегодня мы, может быть, об этом подумаем.
Представим себе некую ситуацию: человек задает вопрос, и он заинтересован в том, чтобы получить однозначный и точный ответ. Действительно, на некоторые вопросы можно дать однозначные ответы: «да», «нет», то есть сказать то, что безусловно всегда правильно. Например, математические истины всегда правильны. Но как ни странно, далеко не все важные области жизни — практической нашей жизни, окружающей — могут быть сведены к ответу по формуле «да» — «нет».
Приведу вам один маленький пример. Из очень далекой области, из области, извините меня, совсем не мирной — артиллерии. Представьте себе, что вы — артиллерист и вам надо выстрелами попасть в цель. Но цель находится за горой, и вы ее не видите. Что вы тогда делаете? Допустим, что у вас ни самолетов, ничего нет. Вы выносите свои приборы: один — налево, другой — направо; чем больше между ними расстояние, тем лучше. И направляете на цель, — и тот, и этот. Пересечение этих двух точек зрения указывает вам то место, в которое вы хотите попасть.
Оставим артиллерию, Бог с ней. Но для того, чтобы что-то понять, надо смотреть как минимум с двух точек зрения, и чтобы эти точки зрения были разными. Чем дальше наши точки друг от друга, то есть чем больше между ними угол, тем точнее будет пересечение (это вы легко по школьному курсу геометрии можете себе представить), и вы увидите нечто. Из этого можно сделать далекий от этих артиллерийских примеров вывод: для того чтобы понять сложные вещи, нужно на них взглянуть с нескольких точек зрения. Между прочим, это объясняет нам очень многое в нашей жизни. Например, почему нам недостаточно, чтобы у нас был один очень мудрый человек. Это то же самое, что наблюдать с одной точки зрения. А нам нужно, чтобы
1 Передача вышла в эфир в 1990 г. Лекция впервые опубликована: Таллинн. 1998. № 10. С. 55—62 (было неверно обозначено название цикла).
532
люди были разные. Не так важно, чтобы они были очень мудры — это, конечно, очень желательно, — но важно, чтобы у них были разные взгляды на жизнь.
Между прочим, поэтому представление о том, что нужно сделать всех одинаковыми,— это губительное представление. К счастью, это невозможно. Сама природа позаботилась, обеспечив нас, людей, отличиями — хотя бы половыми (мужчина и женщина — уже разница). Чем больше разница между теми, кто думает, тем объемнее общая их мысль. И вот мы оказываемся как бы перед двумя видами познания.
Один вид познания, скажем математический, исходит из некоей абстрактной истины, которая помещается как бы в одной точке, и наблюдатель — как бы один великий мыслитель. А вторая точка зрения дает не одного совершенного наблюдателя, а хотя бы двух или больше разных наблюдателей, и мы получаем объемное сознание.
Фактически мы вступаем на этот путь всегда, когда выходим за пределы тех наук, которые сами создают свой предмет (вот математика сама создает свой непротиворечивый предмет). Но как только мы переходим к реальной жизни, мы вступаем в мир, где необходимо не освобождаться от противоречий и не считать, что противоречия — это ошибка, а понимать, что противоречие — это наше сокровище. И то, что мы все разные, это величайшее благодеяние для человечества. Именно на этом основана его устойчивость.
Но если все разные, то для них нужен и совершенно другой тип познания. Человек обладает как бы двумя сущностями:
— он одинаков с другими людьми. Эту сторону он удовлетворяет математическими и прочими абстрактными знаниями;
— он отличен от других людей, дает им что-то такое, чего у них нет, и получает у них что-то такое, чего у него нет. В этой области он выражает себя и говорит с другими людьми на языке искусства.
Искусство — это язык, на котором мы говорим с другим. Логика — это язык, на котором мы говорим с таким же, как я. А поскольку жизнь дает нам сочетание того и другого, то жизнь без математики невозможна, но жизнь и без искусства невозможна, поскольку это — как бы два глаза.
Кстати, почему у нас два глаза? Я вам приводил пример с наблюдательными пунктами. Но вот наш собственный наблюдательный пункт — глаза. Казалось бы, можно было великолепно обойтись одним глазом. Но даже такая небольшая разнесенность точек зрения, которую обеспечивают два глаза, уже дает многое. У нас же не только точки зрения разнесены, у нас «разнесено» сознание: в нас фактически два сознания, и они говорят на разных языках. То же самое делает искусство. Художники — разные, и тем более художники и поэты, художники и музыканты. Люди вообще говорят на разных языках, и поэтому разного рода утопические фантазии, которые хотят свести все к одному языку, — смертоносны, но, к счастью, нереализуемы.
Искусство обладает великим свойством: противоречием. Возьмемте целый ряд разных произведений искусства. Они будут очень меняться. Почему меняется искусство — это важный вопрос, но это другой вопрос. Мы берем искусство разных эпох, разных людей. Мы привыкли смотреть на произве-
533
дения искусства точно так же, как мы смотрим на чужое лицо: оно нам кажется целым куском. На самом же деле художник знает, что глаза имеют одно выражение, а лицо у живого человека — это как бы оркестр. Посмотрим на живопись — мы увидим, что рисунок всегда таит в себе внутреннее противоречие.
Известный ученый, энциклопедист, математик, физик, электротехник, семиотик, великий богослов, священник отец Павел Флоренский — автор замечательных работ по искусству — обратил внимание на то, что на иконе Богородицы мы воспринимаем ее лицо как единство. Мы видим в нем одно выражение и некую высокую духовную насыщенность. Но если смотрит на него исследователь, то он обнаруживает, что, как правило (в разных школах по-разному), у Богородицы лицо — подбородок и верхняя часть лица — женщины разного возраста. Наивный детский подбородок и трагические глаза. Подбородок девочки, а глаза — матери, приносящей в жертву сына. Это противоречие и создает единство и внутреннюю динамику.
Посмотрим на самые разные произведения живописи. Я сознательно начинаю с живописи, потому что показать противоречивость образов в поэзии очень легко. Но в живописи мы смотрим на лицо, мы смотрим на картину — нам кажется, что все это как бы отпечаток жизни. Между прочим, тут проходит черта между живописью (портретом) и нехудожественной фотографией. Нехудожественная фотография не может показать в лице разные лица (мастерская фотография — может), а дает один зафиксированный момент. Поэтому обычная нехудожественная фотография всегда немножко мертва.
Мы посмотрели на Богородицу, посмотрим на другие произведения совсем других художников. Возьмем западную традицию — Ван Эйка. Сначала — большая икона, Гентский алтарь, который хранится в церкви св. Бавона в Бельгии. Я покажу его не весь — это, как вы знаете, сложная композиция, и в нее входит целый ряд отдельных икон. Посредине — Бог Саваоф, по бокам — Богоматерь и Иоанн Креститель, а сверху Адам и Ева. Вот мы сейчас сосредоточимся на частях, на лицах Господа Вседержителя и Адама и Евы.
Сейчас отвлечемся от того, что сам алтарь в целом — это не только рисунок, это как бы огромный спектакль. В нем есть и разные надписи, причем надписи, полные смысла. Отвлечемся и от последовательности этих надписей. Оставим это. Будем смотреть только на то, что нарисовано.
Вы видите Господа в одежде, которая украшена драгоценностями. Между прочим, расположенное рядом изображение Богородицы включает в себя в короне живые цветы, которых нет у Вседержителя. И цветы эти тоже символичны, это белые лилии, которые означают чистоту, и красные розы, которые означают веру. Таким образом, мы сталкиваемся с тем, что нарисованное можно видеть как нарисованное. Если вы не знаете символики, вы смотрите и видите красиво нарисованные цветы или красиво нарисованную корону. Но вы можете знать и то, что цветы имеют обозначение, и все цвета имеют обозначение. Красный цвет на одежде Бога-Отца — это цвет всемогущества и власти.
Обратим внимание на лицо. Если нужно к этому лицу подобрать адекватное слово, то это слово — самодостаточность. Он все в себе содержит, Он все
534
знает, Он ни в чем вне себя не нуждается, Господь сам себе достаточен, Он — весь мир. И поэтому — жест, который не подразумевает изменения, лицо, которое как бы застыло.
Между прочим, эта самодостаточность лица для высшего божества свойственна не только иконе. Я покажу вам изображение Будды, и вы увидите ту же самодостаточность лица, которая кажется как бы отсутствием выражения, а на самом деле означает то, что все здесь есть — в этом лице. Между прочим, не следует это приписывать мнимой неподвижности индийской, а в данном случае — японской скульптуры, потому что рядом вы видите (в той же традиции) динамические изображения.
Так вот, вернемся к Богу-Отцу. Он включает в себя весь мир, и поэтому лицо Его полно спокойствия, оно как бы не имеет выражения. А теперь сопоставьте его с двумя другими изображениями того же алтаря — Адама и Евы. Это — люди. Конечно, не просто люди — это люди, которые в себя вобрали человечество, это — первые люди. Но это не боги. И не нужно одежды, вы видите по лицу — у Адама бесконечное устремление в мир: печаль, неполнота его без другого. И у Евы — бесконечная любовь, она тоже не полна без другого. Человек нуждается в другом.
А вот Христос — рембрантовский. Это — Всечеловек, то есть Христос, приносящий себя в жертву миру. Он уже не обладает ванэйковской самодостаточностью. Он обращен к миру. Но сравните его с Адамом: Он обращен к миру, но ничего нового для Него в мире нет. Он полон к миру жалости, а Адам полон любопытства. Мы видим, что живопись много говорит, потому что говорит разными языками.
Я приведу иллюстрации еще на нескольких текстах. Вот тоже Ван Эйк, но совсем другая картина. Это семейный портрет богатого горожанина с женой1. Но портрет этот очень сложный. Кажется, что может быть проще: мужская фигура, женская фигура, внизу собачка, все помещено в комнату. Как будто бы художник для нас сделал фотографию — сфотографировал семью, и не о чем рассуждать.
Но первое, что нас немножко привлекает, — вид этого странного предмета сзади — зеркала. Зеркало — особое. Если вы посмотрите внимательнее, то вы увидите, что, во-первых, рамка его украшена мелкими изображениями сцен из жизни Христа. А само зеркало отражает — что же оно отражает? Оно отражает этих самых людей, но со спины.
Таким образом, первое, что сделал художник, — он нас обманул. Мы смотрим на картину, и мы знаем, что картина — плоская, а он нам показал то. чего на картине как будто нельзя видеть: одни и те же фигуры спереди и сзади одновременно. Но в зеркале есть еще что-то. Что же? А те, кто стоят на том месте, где мы стоим. Он (художник) вышел не только из зеркала, он вышел из полотна и показал нам — нас. Об этом мы еще будем говорить. И таким образом, он взял как будто простую вещь — комнату, обычную городскую комнату богатого горожанина, и вдруг показал в ней массу противоречий: уже то, что одновременно мы смотрим сразу с двух точек зрения.
1 «Портрет супругов Арнольфини», 1434 г.
535
Но не только это. Посмотрим на этих людей — они стоят в определенной позе. Жена беременна, она как бы представляет собой продолжение жизни. Лицо мужа — он тщательно выбрит — лицо застывшее. Они как бы выражают разные духовные начала. Но и это еще не все. Мы не только видим мир с разных точек зрения, не только видим разные человеческие характеры, не только проецируем это на судьбу Христа (которая тут у нас перед глазами) и на будущее матери, которая в этом контексте приобретает совершенно иной смысл. То есть перед нами оказывается совсем не фотография семьи, а целый рассказ о Жизни, о ее смысле и о будущем этих людей. Итак, мы оказываемся опять перед противоречием: мы видим не только то, что мы видим.
Но посмотрим дальше. Обратимся к портретам художников другой школы. Мы будем, наблюдая совершенно разные явления живописи, видеть одну особенность: рисуется нечто более сложное, чем рисунок. Все мы знаем Рубенса — художника, хорошо представленного в Эрмитаже (одно из лучших собраний!), и поэтому мы себе представляем Рубенса с его массивными голландскими фигурами — обилие красивого тела. Но эрмитажное собрание Рубенса не полно. Если мы посмотрим Рубенса в европейских собраниях — в основном в Голландии, Бельгии и Германии (в Мюнхене прекрасное собрание), — мы вдруг увидим неожиданную вещь.
Своих внушительных дам Рубенс как бы вешает в воздухе — они не стоят на земле, они плывут. Он рисует вознесение Богородицы и вокруг нее — святых: мощные фигуры, как будто полные тяжести, но они висят в воздухе. Более того, он любит это. Он нарисовал огромные полотна (они в Мюнхене есть), такие, как «Страшный суд», — весь мир наполнен летающими тяжелыми телами. Рубенс, который так любит рисовать тело, даже — мясо, рисует его воздушным, то есть опять включает в противоречие. Его фигуры не стоят тяжелыми ногами на земле, они — в противоречии со всем миром — летят.
У Веласкеса — уже другое, но опять противоречие, опять нарисовано будет то, чего нельзя нарисовать. Веласкес очень любит рисовать нарисованное, и, таким образом, мы будем все время оказываться в мире, про который мы не сможем сказать: он настоящий или же нарисованный. Вот он рисует работниц, которые делают ковры: на первом плане — сильные женщины, а за ними — ковер1. Нарисованный ковер вторгается в тот мир, который мы видим. Но более того — между женщинами и ковром находятся покупательницы. Они такого же роста, что и фигуры на ковре. Таким образом, то, что живо и движется, и то, что изображено, сливаются.
Это особенно заметно на знаменитой картине Веласкеса, изображающей семью короля и самого художника, который рисует королевскую семью2. При этом мы оказываемся в странном положении — мы видим художника, который рисует картину, а картина между тем перед нами. Где картина — там, где он ее рисует, или то, на что мы смотрим? На картине мы видим зеркало, а в зеркале отражаются король и королева, которые стоят на том месте, где
1 «Пряхи», 1657 г.
2 «Менины», 1656 г.
536
мы стоим. Они видны только в отражении, а дальше в стене дверь, которая ведет неизвестно куда. Мы знаем, что живопись — это краски на полотне. Но перед нами оказывается совсем другое. Перед нами как бы театр или даже сама жизнь. Опять нечто такое, что противоречит само себе.
Не могу удержаться, чтобы не вспомнить еще несколько веласкесовских картин. Замечательны его портреты. Не буду говорить о его портретах короля и принцесс — страшных и полных противоречий. А вот портреты, в которых художник выразил то, что было ему близко. Вот перед нами портрет Эзопа. Несмотря на то, что имеются античные бюсты (но они условны), лица Эзопа мы не знаем. Веласкес рисует поэта-раба, поэта-нищего, поэта, который ему близок. Огромная человечность — в бедности. И с этим портретом как бы соотносится целая серия его портретов карликов — умные, грустные, трагические лица на смешных изуродованных телах: человек, который сохраняет человеческую красоту при безобразии. Или же нарисован прекрасный стройный человек, умное, почти рыцарское лицо, но он — карлик, то есть шут. Это показано тем, что рядом с ним поставлена собака, которая почти с него ростом1. Веласкес вводит нас в прекрасный ужасный мир, который прекрасен — и ужасен, который красив — и отвратителен, он вводит нас в мир противоречий. И это делает искусство.
В этом же не только живопись находит свою сущность, в этом находит свою сущность и музыка, и театр, и, конечно, искусство слова. От этого — особые судьбы искусства. Мы все восхищаемся картинами, мы любим поэтов и читаем стихи, но с одной особенностью — мы любим мертвых поэтов, мы читаем стихи, которые были написаны давно и о которых нам еще в школе сказали, что это великие произведения. Мы смотрим с большим уважением на живопись прошлых веков. Это не потому, что мы глупые, это — судьба искусства.
Искусство — его противоречие — всегда для нас неизвестный язык. Мы вступаем в мир, где говорят на языке, который мы можем выучить, но который мы еще не выучили. И всегда для нас первое чувство — «непонятно», и это нас раздражает.
Кстати, культурный человек от некультурного отличается многими чертами, но есть один такой хороший бытовой признак: приведите некультурного человека в помещение, где люди говорят на неизвестном ему языке. Он обидится или испугается. Ему покажется, что это что-то против него сочиняют. Приведите культурного человека в мир, где говорят на непонятном языке, — он заинтересуется, ему захочется понять, он увидит, что другие люди обладают некоторым богатством, которое и ему интересно. А человек некультурный сразу же подумает — не мои ли это враги, не задумали ли они что-то против меня, да что я, дурак, что ли, что я не понимаю?
Вот когда мы сталкиваемся с новым искусством — а ведь искусство на самом деле только и бывает новым (мы можем понимать старое искусство, только если мы понимаем новое), — мы злимся, почему мы, грамотные, культурные люди, его не понимаем. Обидно.
1 «Дон Антонио — Англичанин».
537
Нам вот сейчас непонятно, почему такое раздражение вызывали у современников Байрон и Пушкин. Мы выучили в школе, что Пушкин — великий писатель и что Пушкина все всегда ценили. Это неправда. Пушкин систематически сталкивался с непониманием. В период своего лучшего, высшего творчества он вообще почти перестал печатать свои стихи, а начал печатать прозу и даже, более того, исторические труды. Стихи, даже величайшие, такие, как «Памятник», он при жизни не напечатал. Они остались в рукописях после его смерти.
Да что говорить — «современники не понимали». Другом Пушкина был великий поэт Баратынский — один из лучших до сих пор русских поэтов, да я думаю, что и в ряду мировых поэтов он занял бы не последнее место. После смерти Пушкина Жуковский позвал Баратынского посмотреть пушкинские рукописи. И Баратынский писал жене, что прочитал неизвестные пушкинские стихотворения. «Все последние пьесы его отличаются, чем бы ты думала? — пишет он жене. — Силою и глубиною». Друг Пушкина, сам великий поэт, умный человек, считал, что Пушкин сочиняет легкие, хорошие стихи, а уж в уме глубоком, философском ему Бог отказал. Но Баратынский имел мужество признаться в ошибке. Правда, после смерти это всегда легче. И он закончил письмо жене словами очень правильными: «Он только что созревал»1.
Мы привыкли, когда поэт умирает, считать, что это — как в романе: кончилось, значит, все уже сделано — герой женился или же его на дуэли убили и роман закончен. А в жизни — обрывается в полете. Пушкин, конечно, только еще созревал. Но не это сейчас важно, а важно то, что современникам этого не видно. Они не имеют языка для этого.
Отсюда очень важный вывод: нужно не только научиться понимать старую поэзию. Когда мы говорим о современной поэзии, в ней надо уважать надежду, как хорошие педагоги уважают детей. Мы видим, что ребенок ведет себя для нас странно, но мы уважаем в нем надежду. Хороший педагог видит не только то, что есть сейчас, но то, на что можно надеяться, —. что будет.
Вот почему искусство нам нужно. Оно дает нам другое знание — знание, которого мы не получаем за его пределами. Однозначное знание имеет дело с искусственными моделями жизни, а искусство дает противоречивое знание, то есть более адекватное жизни.
Но старой пищей мы не сыты, и научиться на всю жизнь нельзя. Нельзя думать, что если мы в школе прочли хорошие книжки, то получили на будущее сведения. Надо уважать будущее, его непредсказуемость, его неожиданность. Этому тоже нас учит искусство, и поэтому оно наш, на всю жизнь данный нам, учитель.
Благодарю за внимание.
1 Баратынский Е. А. Письмо А. Баратынской от 6 февраля 1840 г. // Летопись жизни и творчества Е. А. Баратынского / Сост. А. М. Песков. М., 1998. С. 359.
538
Лекция 4
Добрый день!
Продолжим наши лекции. В прошлый раз мы говорили о том, что искусство, воссоздавая образы жизни, дает нам несколько иное знание, чем то, которое дает наука, и знание столь же необходимое. Дает знание с многих сторон одновременно и заменяет точную однозначность научного текста богатством противоречивости и поэтому широким охватом действительности. Я говорил о том, что наука и искусство — это как бы два глаза человеческой культуры. Обладая одним глазом, человечество бы обладало, как и одноглазый человек, неким плоским и однолинейным знанием; именно «разносортность» и «разнооснованность» искусства и науки и создают объемность нашего знания.
Таким образом, — мы в прошлый раз говорили — искусство нельзя отнести к области забав или же наглядных иллюстраций к каким-нибудь высоким моральным идеям. Искусство — форма мышления, без которого человеческого сознания не существует, как не существует сознания с одним полушарием.
Наше мышление подразумевает внутреннее двойное противоречие, и искусство выполняет в этом огромную роль: во-первых, потому что оно дает знание, противоречащее однозначно-логическому, а с другой стороны, оно внутри себя всегда внутренне противоречиво и, таким образом, создает как бы «выброшенную», многонаправленную точку зрения на мир. Мы смотрим на мир одновременно с очень многих точек зрения, очень разных, и, как всякая точка зрения, каждая в отдельности дает какую-то истину и противоречит другой. Диалог — всегда немножко сражение. Потому что если диалог — не сражение, если наш оппонент или, скажем лучше, соучастник нашего диалога думает абсолютно точно так, как и я, то мне его легко понимать, но он мне совершенно не нужен. А он мне нужен как заинтересованный собеседник и одновременно как обладающий иным взглядом на мир. Это богатое огромное знание составляет ту значительную сферу, которая у нас связана с искусством. Но при этом возникают большие сложности.
Всякое знание, как и вообще всякая человеческая деятельность, для того чтобы быть информативным, то есть иметь какой-то смысл и ценность, должно иметь альтернативу. Добра без зла не существует, и если мы полностью уничтожим зло, то мы уничтожим и добро. Добро всегда существует как антитеза злу, и север существует как антитеза югу. Как бы нам ни нравился, скажем, прекрасный север, если бы мы (что, к счастью, невозможно) уничтожили юг, то уничтожили бы и север. Противоречие состоит в наличии обеих сторон. И в частности, противоречие добра и зла — это есть творческое противоречие, которое включает и борьбу добра со злом, но — отсюда — и наличие зла. Идеальный мир, где не было бы зла, мы можем себе вообразить,
1 Передача вышла в эфир в 1990 г. Текст впервые опубликован: Таллинн. 1998. №11. С. 65—70.
539
но в пределах человеческого материального существования это вещь в принципе невозможная, поскольку необходима альтернатива. То же самое происходит с искусством.
Искусство свободно, как всякая мысль и всякое творчество. Что значит «свободно»? Камень, падающий вниз, не свободен. Он подчинен законам, которые однозначно несут его по какой-то предсказуемой линии. Но тот, кто может выбрать между двумя хотя бы самыми простыми поступками, свободен. Свобода связана с выбором, причем с выбором непредсказуемым. (Если мы сможем высчитать, что одно состояние перейдет в другое с такой-то долей вероятности, то это будет вероятность ограничения свободы.) В настоящее время, особенно после исследований замечательного ученого Пригожина, бельгийско-американского физика русского происхождения, мы можем говорить о принципиальной непредсказуемости движения, происходящего в мире в определенные моменты: моменты предсказуемого сменяются взрывами, результат которых непредсказуем. Особенно это важно для человеческой истории, где вторжение сознания резко увеличивает степень свободы, то есть непредсказуемости.
Таким образом, там, где мы имеем добро, мы обязательно будем иметь и опасность, потому что добро есть выбор. И искусство — одно из высших творческих начал — в этом смысле таит в себе опасность. Как вы помните, известная библейская легенда об Адаме тоже связана с этим — он получил выбор, которого у него не было, и получил возможность преступления, возможность греха. Таким образом, сфера искусства связана с этими вопросами, и связана очень тесно. Человек как мыслящее существо (конечно, не только человек, но мы сейчас о человеке говорим) обладает выбором, но степень выбора резко повышается, когда человек вступает в сферу искусства.
Искусство обладает совершенно чарующими свойствами, которые настолько важны, что без них не может быть сознания. Жизнь, например, не дает нам возможности вернуться назад и сказать, что «этот проступок я переиграю». Жизнь все время отнимает у нас возможности. Человек начинает жизнь с огромным выбором путей и постепенно этот выбор исчерпывает, его возможности выбора уменьшаются, а раз уменьшаются возможности выбора, то уменьшается и информация. Чем дольше человек прожил, тем легче предсказывать, что с ним будет дальше. Искусство как бы позволяет вернуться в тот момент, когда выбор еще не сделан. И ставит нас в положение обладающего свободой выбора. Между прочим, поэтому искусство и обладает высочайшей нравственной силой.
Нравственную силу искусства часто понимают очень поверхностно, и об этом мы сейчас поговорим. Обычное представление — такое: человек прочитал хорошую книгу — и стал хорошим, человек прочитал книгу, где герой поступал плохо, и он стал делать плохо. И мы говорим: «эти книги детям не давайте — они опасны», «плохие книги лучше не читать». Это приблизительно то же самое, что не делать людям прививок или же говорить: не знайте, что такое плохие поступки, а то вы начнете их делать. Незнание никого никогда не спасает. Сила искусства — в другом: оно дает нам выбор там, где жизнь выбора не дает. И поэтому мы можем полученный в сфере искусства выбор перенести в область жизни — так же, как мы делаем с прививками.
540
Но возникает очень серьезный вопрос, который всегда останавливал моралиста, и останавливал с основанием: что искусству позволено, а что — нет? Искусство — не учебная книга и никогда не было каким-то практикумом по морали. Мы говорим, что современное искусство очень опасно, — там очень много пороков. Возьмемте Шекспира. Что мы читаем в его трагедиях? Убийства, преступления, кровосмесительство, ужасные действия на сцене. В одной трагедии вырывают глаза (это «Король Лир»), в другой — вырезают язык и обрубают руки изнасилованной героине — все это чудовищно. Но в искусстве это почему-то оказывается возможным, и никто у нас никогда не обвинит Шекспира в безнравственности. Правда, было время, когда обвиняли. Еще немецкие романтики, переводя Шекспира на немецкий язык, эти сцены убирали. Еще молодой Жуковский, в будущем, как он сам называл себя, «отец всех чертей в русской поэзии», советовал своему другу — гениальному, но рано умершему Андрею Тургеневу — выбросить в «Макбете» сцену с ведьмой. Разве просвещенный человек в начале XIX века может на сцене увидать ведьму? Это просто варварство, невежество, это мог дикий Шекспир в свое дикое время так писать, а кто после Вольтера будет писать такие вещи — все со смеху умрут.
Но романтики, а позднее и сам Жуковский, поняли, что фантазия, ужас, страх, преступление могут быть предметами искусства. Но почему? Почему предмет искусства — преступление — не делается агитацией за преступление? Хотя наивно думать, что это — правило морали, изложенное в стихах или в прозе. Греки, трагедии которых были наполнены преступлениями (Еврипид, например, — сплошные убийства, ужасно!), были, однако, отнюдь не безнравственными писателями. Почему? По одной очень важной особенности. Искусство стремится быть похожим на жизнь, но искусство не есть жизнь, и никогда мы их не путаем.
Известен анекдот, который повторялся в разных источниках, — анекдот о том, что когда в Америке (еще в XVIII веке) на сцене шел «Отелло», часовой, стоявший у ложи губернатора, выстрелил в Отелло со словами: «Никто не скажет, что при мне черномазый похитил белую женщину». Это — не торжество искусства, это — непонимание того, что такое искусство. Хотя очень часто именно так воспринимается торжество искусства. Известен рассказ, греческая легенда, про двух художников, которые явились на состязание, принеся картины. Один принес нарисованные фрукты, к нему слетелись птицы и начали их клевать, и все закричали, что он уже заслужил первую премию. Второй нарисовал на полотне кусок тряпки и повесил свою картину. Тогда его противник, посмотрев, сказал: «Ну, сними свою тряпку, покажи, что ты нарисовал». И второй художник победил, потому что сам противник принял нарисованную картину за тряпку.
Это — легенды, основанные на наивном представлении о том, что такое искусство. В XVIII веке был специальный жанр — такие художественные фокусы — картины, на которых рисовали висящие вещи, чтобы их можно было спутать с реальными. Но опыт знает, что искусство в принципе не путается с жизнью.
Искусство — похоже, оно — вторая жизнь, но разница здесь очень велика. Искусство — модель жизни. Поэтому преступление на картине — это есть
541
исследование преступления, изучение того, что такое преступление, а преступление в жизни есть только преступление. В одном случае — изображение вещи, а в другом случае — сама вещь. И все многочисленные легенды о том, как художники создавали не отличимое от жизни или заменяли искусство жизнью (существует такая легенда о Микеланджело — якобы он для того, чтобы нарисовать Христа, мучил приговоренного к смерти преступника), возникают из-за наивного взгляда на искусство.
Но искусство охватывает огромную сферу, и рядом с ним есть полуискусство, чуть-чуть искусство и совсем неискусство. Особенно это заметно в наше время с развитием техники, с развитием печати, с необходимостью огромного числа «не совсем искусства»: обложек для книг, разнообразных реклам — всего, что заставляет взять в руки кисть, карандаш, писать стихи, делать фотографии (ведь как трудно бывает отделить художественную фотографию от нехудожественной). Вся эта огромная сфера как бы перетекает из искусства в неискусство и играет свою роль: оно как бы похоже на искусство.
Посмотрим на эти фотографии обнаженных женщин. Обе они имитируют определенную живопись — живопись конца XIX века. На одной — лежащая женщина, а сверху — картина, изображающая лежащую обнаженную женщину, причем картина очень похожа на нее, так что при невнимательном взгляде можно подумать, что это зеркало. На другой фотографии — тоже фигура обнаженной женщины и рядом, со спины, мужчина в костюме. Сама композиция очень напоминает французскую живопись второй половины XIX века. И все-таки это не искусство, и даже более того, это довольно низкая его имитация. Потому что искусство таит в себе некую тайну, оно представляет собою воспроизведение с какой-то позиции: чье-то мнение, чей-то взгляд. Оно не может быть пересказано одним словом. Попробуйте пересказать сонату словами. Невозможное требование.
Между тем как здесь — все понятно. Здесь есть обнаженная женщина и нет смысла обнажения. Поэтому здесь обнаженная женщина изображает обнаженную женщину, в то время как на картине обнаженная женщина может изображать красоту, разврат, преступление, благородство, может изображать разные эпохи, разные смыслы. Изображение является знаком, и мы можем сказать, что оно означает. Когда мы смотрим на обнаженную фигуру, нарисованную или высеченную из камня, на экране кинематографа или даже на художественной фотографии, то мы можем сказать, что это обозначает. Мы можем поставить вопрос: что этим автор хотел сказать нам? И это его к нам обращение будет не в одном слове — нам будет стоить труда понять его и выразить. Но если, как здесь, мы видим просто сфотографированную женщину без одежды, то сказать, что она нам говорит, можно только если мы уж очень «художественно» настроены.
Знаете известный комический анекдот: стоит человек, вдруг пробегает другой, ударяет его по лицу и бежит дальше. Человек долго думает, а потом говорит: «Не понимаю, что он хотел сказать». В театре это, действительно, было бы сообщение, но в жизни сама жизнь есть материал для сообщения, а не сообщение. И отсюда — принципиальная разница. Мы можем взять искусство XX века с его стремлением к фотографии, со стремлением к точ-
542
ности, но — как ни странно — чем выше имитация, подражание, тем выше условность, тем больше отделяется само искусство от того, что оно изображает.
Позволю себе несколько примеров. Если вы смотрите рисунки замечательного австрийского художника Климта, то видите, с какой чрезвычайной схожестью — иначе не сказать, — с каким овладением жизнью он изображает в основном женское тело. Но женское тело для него совсем не только женское тело. И в этом смысле особенно интересны его полотна. Вы видите замечательную вещь: лицо и руки выписаны с необычайной выпуклостью, трехмерно, а погружены они в платье, которое нельзя отличить от фона, — оно линейно, оно плоское, и таким образом пересекается трехмерность с двухмерностыо, чрезвычайное подражание жизни с чрезвычайным от нее отличием. И чем выше подражание жизни, тем сильнее от нее отрыв.
В этом смысле искусство конца XX века, достигающее огромной степени приближения к жизни в силу огромных технических возможностей, одновременно вырабатывает и чрезвычайное отличие. Это очень заметно на прозе. Проза конца века чрезвычайно напряженно имитирует жизнь: имитирует неправильное говорение, имитирует отсутствие сюжетов, случайность кусков, но при этом чем сильнее имитация, тем больше отличие. Идеал античной легенды о том, что человек не мог отличить тряпки, наброшенной на картину, от изображения этой тряпки, — это совсем не идеал искусства.
Но как же быть с тем, что находится рядом с искусством? Мы видим, что в высоком искусстве слияние с жизнью вызывает противодействие (как введение в тело некоторой инфекции). Чем больше искусство стремится к жизни, тем оно оказывается условнее. Между тем мы видим прямое подобие искусства жизни. Во-первых, техническое. Когда в искусство еще в XIX веке ворвалась фотография и потом появились первые технические возможности кинематографа, то у людей искусства возникла настоящая паника: казалось, что искусство погибло, вместо подобия жизни в него ворвалась сама жизнь. Еще больший шок вызвало звуковое кино. Основные деятели искусства, великие работники кинематографа, испугались этого.
Фактически звук в кино был техническим достижением, а отнюдь не художественной потребностью. Немое кино достигло очень больших художественных высот, и звук в кино был воспринят враждебно, в частности такими великими людьми, как Чарли Чаплин, который полагал, что звуковое кино погубит кинематограф. И он в этом смысле стал действовать очень смело: свои первые звуковые фильмы он сделал как антизвуковые. Например, он давал своим актерам речь на несуществующем языке. Они пиликали, бормотали, квакали — они говорили, но на языках, которых нет. Только очень постепенно Чаплин освоил звук как художественное средство.
То же самое происходило и в России — в Советском Союзе, где группа очень талантливых кинематографистов во главе с Эйзенштейном встала перед этим вопросом, не прячась от него, и сделала очень смелый вывод: искусство кинематографа допускает звук, но этот звук не должен быть реальным звуком. То есть если шаги даются звуком, то звук надо дать до или после шагов на экране, ни в коем случае не вместе. Если речь дается словами, она не должна совпадать с губами, то есть она должна быть сдвинута, ибо сдвиг
543
в искусстве создает новый мир. Искусство всегда не кусочек органического старого мира, а создание его.
Но эти страхи были побеждены. Мы получили звуковой кинематограф, который, конечно, переделал весь кинематограф. Между прочим, это была не только прогрессивная переделка. Кинематограф перенес звук, как тяжелую болезнь, из которой он вынес выгоды и потери. Но каждый раз приближение к жизни есть болезнь. Жизнь мало технически внести в искусство — это надо художественно освоить.
Каждое новое открытие для искусства — болезнь роста, но оно обогащает и ставит новые трудные задачи. Таким образом, искусство каждый раз движется, как, знаете, в легенде о божественной птице феникс, — сгорает в собственном огне и воскресает заново.
Но рядом с искусством живут другие формы деятельности, которые используют искусство, а искусством могут и не быть: реклама, разнообразные виды околоискусства. Трудно сказать, что такое неискусство. Весь XX век научил нас быть осторожными в этом. Когда-то, в XIX веке, никто бы не стал делать музей детских игрушек или же народных картинок, неуклюжих, как тогда говорили, неумелых, — это считалось плохой живописью. Сейчас у нас сфера искусства очень раздвинулась.
Я еще помню поколения, когда кинематограф искусством не считался. Культурные люди, конечно, в кинематограф ходили — но было не принято признаваться в этом: культурные люди ходят в оперу, культурные люди ходят в филармонию, иногда позволяют себе пойти в оперетту, но в этом не очень признаются, а уж в кино, или, как тогда говорили, в киношку, культурные люди не ходят. Блок начал ходить в кино после революции, когда он осваивал демократический образ жизни, когда он впервые перестал ездить на извозчике и зашел в трамвай — и был поражен. Это был для него новый мир, и он писал: как только войду в трамвай да надену кепку — так хочется толкаться. Совершенно другое поведение. И кинематограф — другое поведение. Он вошел в искусство.
Значит, происходит очень любопытная вещь: с одной стороны, искусство все время как бы застывает и превращается в какую-то прикладную технику, уходит из сферы искусства. Плохие кинофильмы, неудачные постановки имитируют искусство — прогрессивное или реакционное, искусство, заказанное «сверху» или заказанное «снизу» или «сбоку», — это неважно. Но они — имитации. Они разрастаются, они имеют двойную судьбу. Отчасти они не вредны, как не вредны азбуки и учебники, — они понятны (ведь не всем же можно сразу слушать сложную симфоническую музыку). Это полезно, но это и опасно. Одновременно они учат дурному вкусу и подсовывают вместо подлинного искусства имитации. Имитации усваиваются легче — они понятнее, а искусство — не понятно и потому оскорбительно. Поэтому массовое распространение искусства — а еще не так давно мы считали, что искусство и меряется тем, насколько оно массово. — всегда опасно.
Но с другой стороны, откуда же берется новое высокое искусство? Оно ведь не вырастает из старого высокого искусства, как еще в XVIII веке один мыслитель говорил: «вчерашней пищей не живы». И искусство, как ни странно, выбрасываясь в пошлость, в дешевку, в имитацию, в неискусство, в то,
544
что портит вкус, вдруг неожиданно оттуда начинает расти. Помните, как писала Ахматова: «Когда б вы знали, из какого сора / Растут стихи, не ведая стыда»1. Искусство редко вырастает из рафинированного, хорошего вкуса, обработанной формы искусства — оно растет из сора.
Так вдруг неожиданно вырос кинематограф — из довольно низменного развлечения он стал в нашем веке искусством номер один. Сейчас он, кажется, потерял это место, но приблизительно с 1920-х годов до последней четверти века он был действительно первым искусством века. Он нашел то неожиданное соединение массовости и высокой проблемности. какое в конце XIX века имела опера. Опера, которая была чем-то очень периферийным, вдруг вырвалась вперед в эпоху Вагнера и Чайковского, стала искусством номер один и заняла место рядом с романом.
Искусства как бы обгоняют друг друга, и в какой-то момент какое-то из них, казалось бы запоздалое, вдруг выходит вперед и обязывает всех ему подражать. Традиционно таким искусством в XIX веке был роман: когда живопись и театр — все подражали роману. Потом вдруг роман в эпоху символистов отошел на второй план и вперед вышла лирическая поэзия. Все время какой-то жанр вперед вырывается, происходит постоянная сложная работа.
Пошлость — это яд, но этот яд тоже необходим для развития. Чистота, последовательность, высокое благородство — это цель. Но, завоевав победу, эта цель делается часто бесплодной. Как для продолжения рода необходимо хотя бы два пола и нельзя, чтобы все было чистым, так в искусстве чистая вещь прекрасна в нравственном смысле, но у нее нет детей.
Это — живая, сложно организованная мысль, и нам ее трудно понять, потому что мы находимся внутри этой мысли. Мы можем понимать то, что наблюдаем снаружи: как легко нам описывать иностранные языки и как трудно описывать свой родной. Мы находимся внутри искусства, мы с ним родились, оно в нас и мы в нем. И когда мы говорим, что мы вне искусства, это только один из жанров искусства. Выйти из искусства нельзя, как нельзя выйти из языка: даже когда мы молчим, мы молчим на каком-то языке.
Поэтому искусство — это мы. Оно нас пронизывает. Оно, конечно, больно, так и мы больны, особенно в наш век. Мы больны, и мы жалуемся, что у нас больное искусство. Знаете поговорку: не пеняй на зеркало, коли рожа крива. Но искусство обладает способностью заново оживать, и это вселяет и нам надежду.
И этой надеждой я хотел бы закончить лекцию, поблагодарив вас за внимание и терпение.
1 Ахматова А. А. Творчество // Ахматова А. А. Стихотворения и поэмы. Л., 1979. С. 202.
545
Цикл пятый. Пушкин и его окружение (1991-1992 гг.)
Лекция 1
Добрый день!
Когда мы выбирали вместе с коллегами по телевидению тему для этого цикла лекций, мы подумали, что надо и интересно будет напомнить о творчестве, об облике, о человеческом характере того, кто всегда находится в центре нашего внимания, когда мы говорим о русской культуре, — Пушкина. Но при этом мы подумали, что интересно не повторять знаемое большинством зрителей, а показать нашего героя в своеобразном зеркале.
Каждый человек отражается в отзывах своих современников, в тех людях, с которыми он сближается или от которых он отталкивается, в своих друзьях и в своих врагах. Поэтому нам показалось интересным дать зрителям некоторое представление о людях, окружавших Пушкина, — самых разных; о людях, с которыми его сталкивала судьба — не всегда приятным для него образом, и о его друзьях, упомянуть о женщинах, которые занимали в жизни Пушкина большое место.
Мы решили, что закономерно и правильно будет начать наш разговор с человека, сыгравшего в жизни Пушкина очень большую и сложную роль и отношение к которому Пушкина тоже было сложным. Начать надо с императора Александра I.
Пушкин сказал однажды, что он императору Александру «подсвистывал» в течение всей его жизни. Действительно, отношения у них были сложные. Но они не укладываются в простую форму борьбы или отталкивания, вражды, они были в достаточной мере противоречивы. И Пушкин был человек сложный, творческий и, следовательно, человек сильных перемен в настроениях, и Александр I был загадочным человеком. Не случайно его западноевропейские современники отзывались о нем как о «северном сфинксе» — так его называл человек проницательный — Наполеон Бонапарт, который пережил и личные встречи, и долгие разговоры, и, наконец, трагический финал в их отношениях. Эти слова Наполеон произнес уже в ссылке, на далеком острове
1 Передача вышла в эфир в 1991 г. Текст лекции публикуется впервые.
546
Св. Елены. Это — правильные слова, в том смысле, что до сих пор Александр для нас остается загадкой.
Мы имеем много версий о нем: от самых отрицательных и упрощенных (таким он предстанет нам в дерзких пушкинских эпиграммах) до того облика, который не случайно привлекал Льва Толстого. Может быть, мы начнем с самого конца.
Лев Толстой был увлечен до сих пор не разгаданной для нас легендой о загадочном, таинственном человеке, который появился в Сибири под именем Федора Кузьмича как раз в то время, когда Александр, давно уже умерший, вдруг как-то стал актуализироваться в памяти современников.
Что мы знаем о Федоре Кузьмиче? Мы знаем, что в Сибири появился человек, который был окружен некоей таинственной атмосферой, потом возникли две версии. Одни считали, что это Александр I, и я скажу, кто были сторонниками этой версии. Другие называли имена нескольких исторических лиц, исчезнувших при неясных обстоятельствах приблизительно в ту же эпоху. Лев Толстой верил, что Федор Кузьмич — Александр. В защиту этого мнения выступает группа историков. Вообще историки по этому вопросу расколоты: одни считают, что это действительно Александр, другие решительно это отрицают. Я остановлюсь на скептической точке зрения: у нас нет оснований так или иначе решить этот вопрос. Но для нас сейчас важно другое — что такая легенда возникла. Даже если это легенда.
Сторонником этой легенды был известный историк искусства — барон Врангель, брат политического и военного деятеля, ставшего потом участником Гражданской войны в России. Барон Врангель — искусствовед, историк — доложил о своих выводах Николаю И. который сказал ему: «Ты это знаешь, и я это знаю, и чтобы больше никто не знал». Такая версия, конечно, должна быть рассмотрена. Она не является юридическим доказательством, если бы мы перенесли дело в серьезный суд, он бы не смог на основании этого вынести решение. Это устная версия (на каких документах она основывалась, мы не знаем) — рассказ о том, что когда старец Федор Кузьмич умер, то тело его привезли в Петропавловскую крепость, где могилы царей, и вскрыли гроб Александра I. Гроб якобы оказался пустым, и туда положили привезенное тело. Этот рассказ восходит к старику, который в это время был часовым у могил в Петропавловской крепости. Потом всех этих солдат наградили деньгами и перевели в провинциальные сторожевые службы.
Есть несколько подобных легенд и исторических фактов. Есть и противоположные, достаточно аргументированные исследования. У нас есть подробные записки врача Александра I, который присутствовал при его смерти. У нас есть свидетельства жены Александра I, которая сама вскоре скончалась, но которая присутствовала при смерти императора. Никаких намеков на то, что смерть — фиктивная, не поступило ни от братьев Александра, ни от его матери... я не буду дальше перечислять. Я только скажу, что Александр остался для нас загадкой, даже в своей смерти. И загадкой он был в своей жизни.
Он родился в 1777 году. Это был год большого петербургского наводнения. Александр дожил до 1825 года. Царь в последние годы старался не
547
бывать в Петербурге. Он все время проводил в путешествиях, в дороге, постоянно меняя направления, и делал это отчасти потому, что на дорогах выстраивались крестьяне с жалобами и просьбами. Он предпочитал объезжать эти дороги. Пути его были всегда наполовину секретными. Когда он умер, то по Петербургу пошла эпиграмма: «Всю жизнь провел в дороге, / А умер в Таганроге». Когда в 1824 году осенью он заехал в Петербург — после длинной поездки, — он неожиданно попал на наводнение.
О поведении царя во время наводнения есть несколько версий. Пушкин потом к ним вернется с тем, чтобы в «Медном всаднике», рядом с мощным образом Петра, который противостоит буре, создать отчасти человечный, но жалкий образ:
...В тот грозный год
Покойный царь еще Россией
Со славой правил. На балкон,
Печален, смутен, вышел он
И молвил: «С божией стихией
Царям не совладеть». Он сел
И в думе скорбными очами
На злое бедствие глядел1.
Кстати, Пушкин тут не совсем точен. Он показал бессилие Александра. Исторические материалы дают другое свидетельство. Как только вода сошла немножко, Александр отправился по тем улицам, где можно было проехать. Его окружила толпа, которая, стоя на коленях, молилась, и старик сказал ему: «Наши грехи», на что Александр ответил совершенно неожиданно: «Не ваши — мой грех Господь карает». Конечно, царь в эту пору был уже настроен очень мистически. Но эти настроения идут сквозь всю его жизнь и, действительно, придают ему некоторую загадочность. Но в том-то и сложность Александра, что он все время разный: в нем как будто бы много людей, и нельзя описать одно лицо.
Вот, скажем, он — покаянный, страдающий. Кстати, когда, по описаниям современников, тут, на залитой водой улице Петербурга, Александр заплакал, современники думали, что он плачет от жалости к народу. Это чувство было совершенно ему чуждо. В тот же день он написал письмо Аракчееву, в котором ни капли жалости не было (Аракчеев жалел царя за то, что тот так волнуется в это время). Нет, чувство жалости ему не было свойственно. Александр плакал от обиды и бессилия: все его обидели и Бог его обидел. И Бог тоже унизил его, потому что петербургское наводнение это, конечно, страшное унижение и бессилие.
Ведь не случайно даже в «Медный всадник», в свою героическую поэму, Пушкин сначала вставил комический эпизод после того места, где речь идет о царе, правда потом его выбросил. В окончательном тексте:
Царь молвил — из конца в конец,
По ближним улицам и дальным,
В опасный путь средь бурных вод
1 Пушкин А. С. Т. 4. С. 387.
548
Его пустились генералы.
Спасать и страхом обуялый
И дома тонущий народ1.
К этому месту («Его пустились генералы») Пушкин дал примечание: «Граф Милорадович и генерал-адъютант Бенкендорф». А дальше у Пушкина в черновиках был совсем комический эпизод. Говорили о том, что один из сенаторов проспал наводнение и утром, выйдя к окну, увидал, что по улице плывет Бенкендорф, а рядом — в стороне — Милорадович. Позвал слугу и спросил: «Ванька, кто плывет?» Тот ответил: граф Милорадович. «Ну, слава Богу, я думал, что я с ума сошел».
Пушкин включил этот эпизод:
Со сна идет к окну сенатор
И видит — в лодке по Морской
Плывет военный губернатор.
Сенатор обмер: «Боже мой!
Сюда, Ванюша! Стань немножко,
Гляди: что видишь ты в окошко?»
— «Я вижу-с: в лодке генерал
Плывет в ворота, мимо будки».
— «Ей-богу?» — «Точно-с». — «Кроме шутки?»
— «Да так-с». — Сенатор отдохнул
И просит чаю: «Слава богу!
Ну! Граф наделал мне тревогу,
Я думал: я с ума свихнул»2.
Таким образом, Александр даже в этой героической, в общем, поэме — как только рядом появился Петр — оказался для Пушкина жалким и немножко смешным. Но это отнюдь не все, что мы можем сказать об Александре. Очень коротко все-таки вспомним его судьбу.
Александр был, конечно, талантливый человек и среди русских царей, этой самой Романовской династии, был человеком уникальным. Во-первых, он был очень хорошо образован, прекрасно знал иностранные языки. По-французски, по-английски, по-немецки говорил совершенно свободно, по-французски и по-английски — как по-русски. Он читал много, был в курсе современной мысли. Вообще, он не был, как я уже сказал, лишен талантов, но очень рано в нем появилось то, что так отталкивало его воспитателя, о котором мы еще будем говорить: двойственность. В разных комнатах царскосельского дворца он был как будто бы разным человеком. Начало этому положило то обстоятельство, что, как первый родившийся внук Екатерины II, он сразу оказался в центре борьбы между отцом и бабушкой. Павел и Екатерина ненавидели друг друга. Екатерина обрадовалась рождению внука и открыто говорила, что внук унаследует трон. Она собиралась лишить Павла престола, и Павел знал это. Между сыном и отцом сразу сложились двусмысленные отношения.
1 Пушкин А. С. Т. 4. С. 387—388.
2 Там же. С. 539—540.
549
Для Александра Екатерина выдумала специальное, в духе философов просвещения, ритуальное поведение. Он был первый, кому отменили пеленки, поскольку Руссо высказывался против пеленок. Он был один из первых, кому привили оспу, потому что прививка оспы была знаком просвещения. Он должен был стать идеалом. Но этот идеал сразу же был погружен в атмосферу лицемерия и был убежден, что для того, чтобы выжить, надо в одной комнате быть одним, в другой — другим. И это сложилось у него очень скоро. У Александра был воспитатель, швейцарец Лагарп, благородный человек, и в комнате воспитателя он — философ. В комнате бабушки он — играющее дитя, живущее по законам Руссо, а у отца — он уже маленький солдат.
Александр очень легко менял эти одежды. И все же главное его чувство в этот период — страх. Он боится отца, как и брат его Константин, человек тоже талантливый, но сумасшедший в прямом смысле слова. Сумасшедший не от безумия, а от полного неумения сдерживаться. Из-за его диких «шуток» от него убежала жена. Они оба были очень молоды — Екатерина, следуя философам, венчала своих внуков почти детьми, чтобы избавить их от разных детских пороков. Так, например, однажды Константин пришел с большой трубой (самой низкой, она называется бас) и будил жену тем, что приставлял этот бас к ее уху и дул изо всех сил. Вот такие дикие у него были «шуточки». Александр от него отличался. Он не был дикарем, как Константин, зато он и не писал своему учителю Лагарпу, как Константин: «Ваш осел Константин».
Лагарп не стеснялся, он считал, что ребенка надо воспитывать в обстановке равенства, и воспитывал царского сына и внука императрицы так, как будто у него на руках простой ребенок, доверенный ему для воспитания. Позже Крылов написал басню «Воспитание льва» — о том, как воспитывали царского ребенка: решили, что лучше всего сможет воспитать орел, потому что он тоже царь зверей. Когда львенок стал наследником, он решил всех зверей осчастливить тем, чтоб научить их вить гнезда.
Александр боялся отца, как я сказал, и это вызывало у него двойственное поведение. С одной стороны, он был либерал и окружил себя либеральными молодыми людьми. Правда, это были всё дети из аристократических семей, но втайне они называли себя якобинскими терминами и говорили о будущей свободе, которой они осчастливят Россию. Это было одно. Но одновременно Александр выполнял и государственные обязанности. Именно он должен был утром и вечером докладывать отцу, как обстоят дела в столице, — как лицо, ответственное за порядок в Петербурге. Доклад Павлу — это было непростое дело. Надо было вставать в пять утра, много трудиться. Тут Александр обрел неожиданного помощника — Аракчеева.
Грубый и трусливый, отвратительный, один из самых отвратительных людей в русской истории, ставший потом символом, в будущем — граф Аракчеев, а тогда офицер, который добровольно выполнял у Александра роль преданной собаки. Утром он приносил уже подготовленный отчет, когда наследник, еще молодой, спал с женой в постели (она пряталась с головой под одеяло). Наследник мог еще доспать.
В дальнейшем отношения Александра и Аракчеева менялись и были сложными. Александр знал, что Аракчеев — негодяй, знал, что Аракчеева ненавидит вся Россия, но знал и то, что тот ему предан как собака. И отноше-
550
ние было сложным: то, что Аракчеев негодяй, для не верившего никому Александра отчасти хорошо. Уже когда он стал императором, он считал, что все люди негодяи, это было его глубочайшее убеждение. Поэтому то, что Аракчеев негодяй и его все ненавидят, только убеждало Александра в том, что ему некуда убежать и он его не предаст. Кроме того, Александр находил особое удовольствие в подтверждении своего презрения к людям. Он был очень надорванный человек.
Это получилось не сразу. Конечно, страшным ударом для Александра была необходимость участвовать в убийстве отца. Павел — особенно последние месяцы и уж точно в последние недели жизни, — чувствуя, что готовится трагедия, был на грани помешательства. Он подозревал всех. И именно в силу своего подозрения оказался слепым по отношению к подлинному заговору. Граф Пален — один из руководителей заговора — чуть было не попался. Павел схватил его и сказал: ты предал меня! ты — в заговоре. Пален — хладнокровный человек, не растерялся: да, государь, я — член заговора... Заговор существует, и я специально в него вошел и скоро вам все доложу. Он ускорил убийство. Александр находился на краю пропасти. Отец уже готовил для него по крайней мере крепость, поэтому наследник должен был войти в заговор. Но он боялся и взял слово, что Павла не убьют. Тот же Пален дал это слово, но, отойдя, даже не дав себе труда сказать тихим голосом, громко и не глядя на Александра, произнес: «Кто хочет съесть яичницу, должен разбить яйцо».
Когда Александр узнал, что отец убит, он разрыдался. Правда, те, кто знали его, никогда не могли быть уверены в искренности его чувств. Кстати, Александр был великолепный актер. Это тоже отметил Наполеон, подчеркнув, что Александр на фоне великих актеров XVIII — начала XIX века был бы величайшим актером. И плакать он мог, когда это было ему нужно. Но в данном случае он рыдал. И Пален, может быть, тут попался. Он считал, что перед ним действительно мальчишка. Он подошел к рыдающему Александру и сказал грубо: хватит рыдать! ступайте царствовать! По-французски это звучало как команда: марш царствовать! Александр этого ему никогда не забыл. Как только он стал императором, Пален получил приказ уехать из столицы и никогда больше ни в Петербурге, ни в Москве не бывать. Правда, Александр еще с ним встретился, мы сейчас поговорим, при каких обстоятельствах.
Царствование Александра началось в счастливых, с точки зрения человеческих отношений, обстоятельствах (я не говорю сейчас о политике). Все были раздражены Павлом, все радовались молодому, красивому Александру. Александр был действительно красив, хотя имел физические недостатки: был немножко глуховат и близорук. Глухота делала его очень подозрительным; позже ему начало казаться, что все над ним смеются, — как гоголевскому колдуну из «Страшной мести». Но в эту пору он был красивый, молодой, полный сил, и на него смотрели действительно с надеждами. Этот период сопровождался либеральными опытами, а эти либеральные опыты для Александра — вещь очень серьезная.
Существующая расхожая идея, что он смолоду — либерал, а потом реакционер, неправильна. Александр, по сути дела, никогда не менялся. И смоло-
551
ду Аракчеев был около него, и после, и все вообще было несколько сложнее. Но что правильно, — то, что вначале он был очень популярен, а в конце — очень непопулярен. Довольно скоро политическая обстановка начала резко меняться, менялось и направление государственной деятельности Александра.
План реформ был задуман при участии либеральных деятелей, и определенную роль здесь играли молодые друзья Александра, потом выдвинулся быстро делавший карьеру и получивший власть молодой талантливый разночинец Сперанский. Но внутренняя политика резко столкнулась с международными делами. Наполеон разбил Австрию, и его власть быстро росла. Александр оказался втянутым в антинаполеоновский лагерь. Участие в войне 1805 года не было государственной необходимостью. Война происходила очень далеко от русских границ, а Австрия была почти всегда дипломатическим и политическим противником России. Их интересы сталкивались на Балканах, а определенные политические интересы скорее сближали Россию с Наполеоном. Но личные интересы Александра шли по другой дороге. Александр уже заметно начал путать государственные и личные интересы, что с ним и позже бывало, вернее — приравнивать свои личные интересы к государственным.
Так или иначе, Россия вступила в войну. Александр самонадеянно решил сразиться с Наполеоном во главе большой коалиции, в которую входили и достаточно коварно державшаяся Австрия, и Пруссия, которая только что была Наполеоном разгромлена и военной силы не представляла. На Аустерлицком поле армия союзников потерпела ужасный разгром. Это был страшный удар лично для Александра. По сути дела, на долгие годы он отошел от военного командования, хотя в наполеоновское время авторитет правителя в народе во многом определялся его военным авторитетом.
Аустерлиц был страшным унижением, и Александр вышел из него лично оскорбленным. Затем ему было нанесено еще одно оскорбление. Началась следующая война с Наполеоном — уже более мотивированная, потому что Наполеон тем временем вошел в Пруссию и война подошла к тогдашним русским границам. Правда, в народе и эта война не вызвала ни чувства опасности, ни сочувствия. Шла длинная и очень кровавая война: скверная погода, дождь со снегом, армии — и наполеоновская, и русская — застряли в грязи. Начались новые сражения. Ведь даже Аустерлицкое сражение, кровопролитное для России, было сражением быстрым и в наполеоновском стиле. Это означало: французская армия наносит неожиданный удар и быстро разбивает противника; еще палят пушки, а уже в Париж скачет гонец с донесениями о новых великих победах.
Вторая война с Наполеоном была медленной, очень кровавой и без решительных успехов. Она закончилась мирными переговорами, которые велись на реке Неман. Чтобы участники были в равном положении, императоры встретились на воде, на специально выстроенном плоту. Правда, Наполеон схитрил. Он подъехал к плоту на несколько минут раньше и, пройдя на восточную сторону, подал выходящему из лодки Александру руку как хозяин. Это было унижение. Не только это, но и вся встреча в целом.
Александр подписал невыгодный Тильзитский мир. Россия вошла в континентальную блокаду, разорвала торговые отношения с Англией, что было
552
очень невыгодно. Царь потерял значительную часть своего авторитета. Вскоре началась Отечественная война. Позже Пушкин писал:
Воспитанный под барабаном,
Наш царь лихим был капитаном:
Под Австерлицем он бежал,
В двенадцатом году дрожал1.
Двенадцатый год принес славу народу, армии и страшное унижение царю. Александр так это и переживал. Своей сестре, с которой у него были более чем братские отношения и которая тем не менее писала ему очень грозные письма, он отвечал, что разве можно презирать человека (он имел в виду себя) за то, что в нем нет таланта? Это же от Бога. И добавлял, что ему приходится воевать с гениальным человеком! Это — Наполеон, а у него армия — пьяница Кутузов да сумасшедший дурак Багратион...
Действительно, авторитет Александра был абсолютно потерян. Дошло до того, что в самом начале войны руководство армии заставило царя покинуть фронт, покинуть армию. Александр ускакал, это было большим оскорблением. Даже Аракчеев высказался за то, чтобы царь оставил армию, правда в таком стиле: когда ему сказали, что судьба России требует, чтобы государь оставил армию, Аракчеев ответил: чёрта ли мне Россия, скажите, государь в опасности? Ему подтвердили, что в армии на войне никому гарантировать безопасности нельзя. Аракчеев решительно выступил за то, чтобы царь покинул армию. Это типично для него: «чёрта ли мне Россия, государь в опасности!».
И последующие тяжелые победы, когда наполеоновская армия, которая отступала, и русская армия, которая наступала, потеряли почти равное число убитыми (что, в общем, противоречит разуму), воспринимались Александром в том же ключе. Двенадцатый год и впоследствии никогда его не вдохновлял. Кстати, Александр, который объездил все провинциальные городки России, никогда не был на Бородинском поле. Он не заезжал туда. Он постарался забыть двенадцатый год.
Правда, тут судьба ему улыбнулась. Война перешла на территорию Германии, германских княжеств, а затем двинулась дальше на запад. Формально союзниками командовал старик, австрийский фельдмаршал Шварценберг, но практически руководства он не осуществлял. Однажды чисто случайно Александр возглавил сражение и блестяще его выиграл. И произошла странная вещь: он вдруг сделался талантливым полководцем, хотя и ненадолго, действительно осуществив один блестящий маневр.
Когда армия союзников вошла во Францию, положение было сложное. У Наполеона была большая, правда состоявшая из почти детей, но полная желанья драться, армия. Наполеон был еще силен, и он оказался в очень выгодном положении, зайдя, после нескольких кровопролитных сражений, почти в тыл русской армии. Тут Александр и принял решение, которое может принять только дилетант, и выиграл. Он начал быстрый поход на Париж, имея обнаженный тыл и Наполеона в тылу. Париж капитулировал, Наполеон
1 Пушкин А. С. На Александра I // Пушкин А. С. Т. 2. С. 360.
553
оставил армию, отправился в Фонтенбло и подписал отречение. Таким образом, был сделан неграмотный шаг, но ведь на самом деле и Наполеон выигрывал потому, что имел смелость быть «неграмотным». А вот австрийские генералы действовали по точным предписаниям военной науки...
Однако более Александр никогда не занимался военными действиями, зато отчаянно предался фрунту, парадам, и этому есть свое объяснение. Александр боялся стихии. Он боялся жизни. Солдаты на учении, на маневрах — фигурки, управляемые голосом командира. И тогда он их не боится. А война — другое дело (Александр на самом деле не верил в Бога, он не верил никому — хотя был в эти годы очень мистически настроен — он был охвачен страхом). И вот теперь, после войны, Россия, превращенная в армию, была выстроена на парад. Это связывало Александра с Аракчеевым. Он знал, что Аракчеев непопулярен, что Аракчеев — мерзавец, но он обеспечивал «порядок». Порядок же для охваченного ужасом Александра делался какой-то заменой живой жизни (хотя, конечно, в действительности все не сводится к такой простой схеме).
Возьмем два факта. Александр заводит военные поселения, которые ненавидело все общество, в том числе декабристы. Ужасная вещь! Крестьян превращают в солдат: двойная жестокая система подавления, полное лишение свободы. Аракчеев отвратительно-умильным тоном писал, что дети любят мундирчики и проводят свои игры так: идут по плацу друг другу навстречу и когда встречаются, друг друга приветствуют. Вот, дети так играют, а крестьяне пашут землю, и потом они идут на военные учения. Но ведь в это же самое время вводится реформа крепостного права в Прибалтике. Александр хотел, чтобы в Прибалтике было уничтожено крепостное право. Он боялся крестьянского бунта, и для него были как бы две возможности: там, где он меньше боялся народа, там можно освободить крестьян, а где он больше боялся — загнать народ в казармы. Но в обоих случаях — чтобы не было помещичьей власти: помещики договорятся и царя убьют. Революционеры — все помещики. С другой стороны, крестьяне могут договориться и устроить пугачевщину (тоже опасно!). Казарма одних успокоит, зажмет, а другие будут, как в Европе, фермерами (и это хорошо).
Я думаю, что у Александра созревал в голове большой миф. Частью этого мифа были военные поселения: он осчастливит Россию, заменив армию военными поселениями, освободит таким образом крестьян, но только сам. Он даст народу волю, но не утратит даже ниточки своей власти.
Вот это было вечное в России противоречие. Правительство хочет все сделать, ничего не делая. Хочет дать свободу, но так, чтобы свободы не было. Без свободы опасно — будет бунт, со свободой — страшно. Значит, во-первых, никакой инициативы. Все будет сделано правительством. Во-вторых, все будет сделано так, чтобы ничего не сделать. Не так чтобы обмануть! Александр обманывает сам себя, верит, что все сделает, но сделать ничего нельзя, потому что эта система такая: вырви одну ниточку — все развалится. Поэтому надо что-то делать, надо — Россия гибнет! — но ниточку вырвать нельзя. Ничего нельзя.
Положение, действительно, трагическое. И тут Александру сообщают, что в России существует тайное общество. Нашелся один молодой человек, кото-
554
рый донес: он вступил с провокационной целью в тайное общество и сообщил об этом. Вообще, царю начали попадать в руки сведения — фактически он уже очень много знал, но тут еще, как всегда в истории, вмешалась случайность.
У Аракчеева была любовница, отвратительная баба, которая мучила своих крепостных, жгла девок горячими утюгами, вырывала брови и т. п. Кончилось тем, что девчонка (ей было неполных пятнадцать лет) ее убила. Аракчеев занялся палаческой деятельностью: он засек насмерть почти всю деревню. Но при этом произошло следующее: он забыл про государство. Александр уехал в Таганрог с больной умирающей женой, а Аракчеев забросил государственные дела. Доносы остались без внимания.
В это время в Петербурге был устроен банкет, на котором присутствовали декабристы. Знаменитый писатель декабрист Бестужев заметил, что смелый поступок пятнадцатилетней девки спасает Россию. Этим высказыванием был как бы подведен итог царствования Александра. В то же время в этом выразился и наивный взгляд декабристов на историю: пока все молчат — плохо, но стоит одной пятнадцатилетней девке преодолеть страх, и Россия будет спасена.
Но нас Александр I, как он ни интересен (а он очень интересен), занимает не сам по себе, а как человек, судьба которого переплелась с судьбой Пушкина. Об этом мы поговорим в следующий раз.
Лекция 2
Добрый день!
Продолжим нашу беседу. Общая тема, которую мы избрали, это образ Пушкина в пересечениях с судьбами его современников. В качестве первого лица, которое бросает свет, и неожиданный свет, на образ Пушкина и на которое Пушкин смотрит как-то специфически, был нами выбран император Александр Павлович. На прошлой лекции мы очень коротко, сжато остановились на противоречиях его человеческой личности, на том, что историки, да еще и современники, называли «загадкой» Александра. И я не старался дать какой-то новый и быстрый ответ. У меня его нет, и думаю, что ни у кого нет, думаю, что Александр так и ушел загадкой. Так его воспринимали и Толстой, и другие проницательные наблюдатели — современники, историки, и таким он, по сути дела, остается для нас.
Но Александр нас интересовал не сам по себе — иначе пришлось бы слишком много и долго говорить о нем, — а в его отношениях с Пушкиным. Отношения их были сложными, хотя в целом я бы так сказал: если говорить не об общих политических идеях, а о человеческом отношении, то Пушкин был обижен на царя.
1 Передача вышла в эфир в 1991 г. Текст лекции публикуется впервые.
555
Дело в том, что лицеисты, особенно лицеисты первого выпуска (а Пушкин был лицеистом первого выпуска), были как бы на положении людей, каким-то образом связанных с двором. Их взяли в Лицей, когда Лицей был окружен обещаниями. Их готовили не к определенной, ясной, но, предполагалось, к блестящей будущности. И дело даже не в этом: царь их знал лично, и они знали царя лично. Отношения эти вначале напоминали отношения детей к очень взрослому, но все-таки не очень далекому человеку.
Александр всех лицеистов, конечно, запомнил на всю жизнь в лицо, следил за ними, и, кстати, в тех гонениях, которые потом он очень щедро обрушивал на Пушкина, я думаю, была и некоторая личная обида. Царь считал, что лицеисты навсегда должны быть ему благодарны, навсегда должны быть чем-то вроде его пажей. Между Пушкиным и царем очень рано установилось не столько непонимание, сколько раздражение. Очень важно отметить, что это было взаимное раздражение людей, которые оба считали, что с ними недостойно обращаются, что они заслужили какого-то лучшего отношения.
Первые пересечения судеб Пушкина и царя имели обычный характер столкновения лицеистов с придворным кругом. Лицей находился в Царском Селе, во флигеле дворца. Встречи были, конечно, многократными и имели случайный характер. Не только постоянные встречи в парке, где лицеисты обязаны были гулять строем и, кроме того, многократно гуляли не строем и где прохаживался царь, взяв под руку Карамзина. Так, например, однажды одна придворная дама, уже совсем немолодая, пожаловалась царю, что лицеисты совсем отбились от рук, нельзя пройти. Она шла по задней лестнице дворца, и какой-то молодой человек кинулся ее целовать. Это был Пушкин. Александр выслушал ее, а когда дама ушла, он сказал по-французски, что в переводе звучит так: старая женщина, наверное, была польщена и обрадована ошибкой молодого человека. Это пустяки, но они как-то создают атмосферу.
С этим периодом связаны и первые стихотворные отклики Пушкина. Заказная ода, которую читали по заказу Марии Федоровны, матери Александра, в ее дворце, вряд ли выражала особые чувства Пушкина, но заказная ода — что ж, и Державин их писал, это была как бы дань поэтике XVIII века. Для такой поэтики не требовалось особенной искренности, а требовалось соблюдение некоторых принятых форм. Это было хорошее стихотворение. Стихотворение лицеиста вызвало одобрение при дворе. Но у Пушкина были в этот период совсем незаказные отклики, как-то связанные с придворным кругом. Так, например, он написал мадригал любовнице Александра:
Прекрасная! пускай восторгом насладится
В объятиях твоих российский полубог.
Что с участью твоей сравнится?
Весь мир у ног его — здесь у твоих он ног1.
Обычный мадригал, написанный уже недетской, твердой рукой, но опять-таки особых индивидуальных чувств здесь, пожалуй, не следует искать.
1 Пушкин А. С. На Баболовский дворец // Пушкин А. С. Т. 1. С. 296.
558
Отношение Пушкина к царю приобретает более глубокий и более личный характер в следующий период, когда, окончив Лицей, поэт оказывается в Петербурге, в том сложном мире формирующегося политического протеста, формирующихся раннедекабристских настроений, где отношение к царю становится центральным пунктом. Отношение к власти в сознании будущих декабристов не отделяется от отношения к носителю власти, а вопрос о политическом строе неизменно перерастает в вопрос об отношении к носителю этой власти. С другой стороны, личное отношение к царю переливается в общеполитические вопросы.
Опять-таки, мы с трудом проникнем в психологию этих людей, если будем в них видеть только идеи — то, что мы видим на страницах книг. Надо иметь в виду, что если Пушкин — лицеист, то его новые друзья — офицеры, и как правило, офицеры гвардейских полков, притом еще и привилегированных: Семеновского, Преображенского, Лейб-гвардии гусарского. Это люди, которые связаны с дворцом очень тесно. Во-первых, гвардия — это как бы личное войско императора. Император не только всех офицеров, но и старых солдат тоже знает по именам. Вообще, он немножко этим гордится и отчасти бравирует. Гвардейцев он, конечно, знал всех, и очень хорошо, но любил показывать, что и в армии всех офицеров знает.
Так, например, известен эпизод: почти уже в самом конце своей жизни, в 1824 году, не в Петербурге, не в Москве, а в провинциальном городе Александр увидал во встречавшей его толпе людей старушку, которая с большим энтузиазмом на него смотрела. Это подлинный случай, он зафиксирован в мемуарах. Он узнал ее фамилию и кто она, оказалось — мать погибшего на войне, в двенадцатом году, офицера. И император разыграл, будто бы он ее вспомнил. Подошел, сказал, что видеть мать столь доблестного офицера ему приятно, поцеловал ее ручку. Старушка была страшно смущена, это была совсем небогатая помещица, у нее было-то тридцать человек крестьян. Но Александр любил разыгрывать такие сцены.
В гвардии ему не надо было даже играть. Гвардейцы — и на учениях, и на парадах, и на балах, и просто прогуливаясь по Невскому проспекту или по набережной Невы — постоянно встречали государя. Александр не был каким-то восточным правителем, которого можно, прожив всю жизнь поблизости, не увидать. И поэтому ненависть к нему приобретала личный характер. Оскорбления с его стороны — не только политические, но и человеческие — не забывались.
Например, знаменитый декабрист Якубович, который так двусмысленно повел себя 14 декабря, а потом очень хорошо вел себя на каторге. Он был страстный человек, любил эффекты, носил картинную черную повязку, хотя в повязке не было никакой надобности. Якубович любил говорить, что он личный враг царя и будет или же драться с ним на дуэли, или убьет его. Он не дрался на дуэли, это было, конечно, невозможно, и царя не убил. Но я это рассказываю затем, чтобы показать, что отношения с царем были личными, а не только политическими.
Это очень окрашивало и пушкинские отношения с Александром. Он сразу втянулся в общее русло декабристских идей. Нужно сказать, что я с неохотой употребляю слово «декабрист», потому что оно означает «участник восста-
557
ния 14 декабря». Никто из них до Сибири себя так не называл, и никаких «декабристов» в 1821, 1822, 1823, 1824 годах не было и быть не могло, еще не было «декабря», — это первое. Они называли себя либералами, просвещенными, свободолюбивыми людьми, по-разному называли, но слова «декабрист» не было.
Второе: слова не было еще и потому, что это не была некая единая гвардия борцов, — это легенда. Она восходит к Герцену, который говорил о воинах из чистой стали, — это герценовский взгляд. Потом, уже в тридцатые годы XX века (отчасти и в двадцатые), декабристы были очень «подтянуты» под норму представлений о политической борьбе, которая возникла у историков этой эпохи. Даже очень полезная работа Милицы Васильевны Нечкиной «Движение декабристов», два капитальных тома, все время как-то сбивается на «Краткий курс истории ВКПб». По этой книге, декабристы все время заняты тем, что выясняют пункты, параграфы устава и программы. Между тем как еще в свое время декабрист Лунин, известный дуэлянт и франт, эксцентрический человек и человек героической жизни и героической смерти, сказал раздраженно, уже на каторге: я участвовал не в Тугенбунде, а в бунте!
Декабристы, коли уж приходится пользоваться этим словом, — но я прошу не забывать оговорки, — декабристы были очень разными. И Пушкин после Лицея оказался в этом «кипящем» кругу людей с очень отличающимися друг от друга характерами, судьбами и взглядами.
Члены тайных обществ, члены «Союза благоденствия» начали буквально осаждать царя проектами, конституционными планами, предложениями, письмами; возникла целая литература. Было как бы два направления: надо воспитывать царя и одновременно надо воспитывать просвещенное дворянство. Воспитывать надо через литературу — не только через литературу, но в том числе и через нее. «Союз благоденствия» был довольно глух к эстетическим требованиям и искусство ценил как некое педагогическое явление. Это было уже коренное отличие от Пушкина. Для Пушкина поэзия была — цель, а для них — средство. Но их влияние на Пушкина было очень сильное. В первую очередь, Николая Тургенева, Чаадаева, Федора Глинки.
Под влиянием «Союза благоденствия» Пушкин написал ряд стихотворений. В частности, «Деревню» — стихотворение, резко осуждающее крепостное право, но представляющее уничтожение крепостного права как правительственный акт:
Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный,
И рабство, падшее по манию царя...
«По манию царя» — то есть по указанию, по желанию, по воле царя.
Между тем слава Пушкина распространялась, и Александр однажды выразил желание познакомиться со стихами своего лицеиста. Тогда, через друзей Пушкина, декабристов (решающую роль сыграл Чаадаев), «Деревня» была передана Александру. Александр ознакомился с ней и остался очень доволен. Он не увидел ничего опасного для правительства в резких картинах крепостного права. Помните:
558
Здесь барство дикое, без чувства, без закона
Присвоило себе насильственной лозой
И труд, и собственность, и время земледельца1.
Это царя нисколько не испугало, даже более того: он посчитал, что стихотворение находится в русле прогрессивных идей, а он сам был прогрессист, и выразил Пушкину свое одобрение. Он попросил Васильчикова — видного деятеля, близкого к нему, командира отдельного гвардейского корпуса — выразить Пушкину благодарность. А благодарность от царя всегда означала подарок. Если это была не очень значительная благодарность, то это был перстень с бриллиантами. Был такой обычай: кто-то работал ряд лет над книгой, когда она была издана, автор переплетал красиво экземпляр и через адъютантов подносил царю, а ему передавали перстень от царя. Это было минимальное. Если что-то более важное, то могли быть и более крупные подарки. Вот такой перстень был передан Пушкину. Это была, конечно, формальная связь, но такая связь была.
Но более важными были стихотворения, которые Пушкин писал для того, чтобы воздействовать на читателя. В тургеневском кругу, под влиянием «Союза благоденствия» и лично под влиянием Николая Тургенева, была написана «Вольность». Стихотворение было начато на квартире у Николая Тургенева, где через окно виднелся дворец Павла, покинутый уже и пустовавший в это время. Пушкину была задана тема — Павел I. Так зародилась ода «Вольность». Она тоже попала в руки Александру. Отношение здесь было уже сложным. Во-первых, Александр получил оду «Вольность» вместе с доносом на Пушкина. Уже это задавало определенное отношение. Во-вторых, в оде «Вольность» была сомнительная, с императорской точки зрения, часть.
В общем, «Вольность», как и другие стихотворения в русле «Союза Благоденствия», никаких особо революционных идей в себе не содержала. Идеи были конституционные, которые вполне могли бы вызвать одобрение Александра:
Владыки! вам венец и трон
Дает закон — а не природа;
Стоите выше вы народа,
Но вечный выше вас закон.
Это идея «Союза благоденствия», но она не была чем-то запрещенным. В подобных пределах вполне можно было высказывать мысли, тем более в стихах. Но в оде «Вольность» был намек на убийство Павла.
Дело в том, что, как мы говорили в прошлый раз, Александр — хотел он этого или не хотел — был вовлечен в убийство своего отца, и тема эта была абсолютно запретной. Касаться гибели Павла вообще было невозможно. Между тем Пушкин этой темы коснулся. Он не обвинил Александра прямо — да Александра и нельзя было обвинить как преступника, как соучастника, но в стихотворении содержалось упоминание смерти, убийства Павла:
1 Пушкин А. С. Т. 1. С. 360—361.
559
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх.
И потом неясные стихи, которые для нас темноваты:
Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу.
Это, конечно, риторика, и я думаю, что Пушкин тут вообще не имел в виду реального политического лица. По одной версии это — Наполеон. Однако там же есть такие строки: «Твою погибель, смерть детей / С жестокой радостию вижу»1. У Наполеона был один только сын, который был еще жив. Нет, это — риторика. Но риторика, которая дошла до какого-то опасного края — опасные, неожиданные намеки, которые можно было истолковать как намеки на Александра. Вообще в оде «Вольность» непосредственная патетика была сильнее, чем реальные политические рифмованные идеи. По рифмованным идеям это довольно умеренное стихотворение, но политический пафос, который перехлестывал политическую программу, привел к тому, что у читателя стихотворение возбуждало революционные настроения.
Но важно отметить, что Пушкин был вовлечен и в разные оттенки декабристских идей, которые, так или иначе, подводили его к определенному отношению к императору. Так, например, Пушкин сблизился с Федором Глинкой. Федор Глинка — поэт, полковник гвардии, был человечек очень маленького роста, но очень смелый офицер. Он был увешан орденами от подбородка до колен, и его называли «маленьким иконостасиком». Он был очень смел и гражданственной смелостью.
Все Глинки были благородны, как древние римляне. Они были бедны. Мы наивно думаем, что если гвардии полковник и еще знаком и с царем, и с великими князьями, то он прямо как сыр в масле катается. Вся семья Глинок была очень бедная. Тот же Глинка, о котором мы сейчас говорим, был филантроп и раздавал деньги нуждающимся, больным, поддерживал актеров, поэтов, а сам накрывался шинелью, потому что у него не было одеяла. Он тратил деньги на филантропию. Но кроме того, он был и политический заговорщик, хотя тоже особый, очень умеренный: никогда не голосовал за республику, был сторонником ограниченной конституционной монархии. Но суд потом продемонстрировал, что такое разница между громкими фразами в дружеском кругу и политической выдержкой. Очень умеренный Федор Глинка — правда, повторяю, смелый офицер — на следствии держался блистательно. Он сумел, никого не поставив под удар, и себя обелить настолько, насколько было возможно. Вся его развернутая тайная деятельность осталась тайной и для следствия. Он был одним из немногих наказан мало, то есть был отправлен не на каторгу, а сослан в Петрозаводск и оставлен там на службе. Это было малое наказание, особенно при том большом значении, которое он имел в тайном обществе.
1 Пушкин А. СТ. 1. С. 322—323.
560
В ту пору, о которой мы говорим, Федор Глинка задумал свести с трона Александра и посадить на трон его жену. Жена императора — Елизавета — пользовалась в декабристских кругах симпатией. Князь Вяземский специально перевел свою очень бунтарскую оду на французский язык и поднес ей, говоря: пусть она знает, что делается в этой России, управляемой из почтовой коляски. Александр — уже в прошлый раз мы говорили — носился с места на место, ему было неспокойно в своей стране.
Федор Глинка задумал политическое стихотворение, которое должно прославить императрицу. После восстания, по плану, страной будет управлять регент, назначенный тайным обществом, само общество возьмет власть в свои руки, и либеральная императрица будет царить, как английская королева. Таков был план. И вот Пушкин написал стихотворение, которое часто цитируется. Из него вырываются строчки, например: «И неподкупный голос мой / Был эхо русского народа» — или же такие: «Я не рожден царей забавить / Стыдливой музою моей». Но в контексте это звучит иначе. А звучит оно так:
На лире скромной, благородной
Земных богов я не хвалил
И силе в гордости свободной
Кадилом лести не кадил.
Свободу лишь умея славить,
Стихами жертвуя лишь ей,
Я не рожден царей забавить
Стыдливой музою моей.
Ну, прекрасно, прямо для учебника. Но дальше идет следующее:
Но, признаюсь, под Геликоном,
Где Касталийский ток шумел,
Я, вдохновенный Аполлоном,
Елисавету втайне пел.

Любовь и тайная свобода
Внушали сердцу гимн простой,
И неподкупный голос мой
Был эхо русского народа1.
Значит, смысл такой: «я не рожден царей забавить» и никогда не писал стихов царям, но Елизавету я прославил, и этот гимн мне внушила свобода; и мой голос — это голос всего народа.
Между прочим, выражение «тайная свобода» применительно к Пушкину и из Пушкина стало потом любимым выражением Александра Блока. Помните:
Пушкин! Тайную свободу
Цели мы вослед тебе!2
1 Пушкин A.C. К Н. Я. Плюсковой // Пушкин А. С. Т. 1. С. 340.
2 Блок А. А. Пушкинскому дому // Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1960. Т. 3. С. 377.
561
Так вот — «тайная свобода». Между тем атмосфера все более накалялась. И отношение Пушкина к царю не только становилось более резким, но эта резкость как бы соединяла политическую остроту и личную неприязнь. Как мы увидим дальше, последствия этой личной неприязни не заставили себя ждать.
Пушкин написал несколько эпиграмм. Эпиграмма — традиционный жанр короткого, насмешливого, осудительного стихотворения. Жанр очень распространенный, но в этот период подвергшийся изменениям. До сих пор, вплоть до конца 1810-х — начала 1820-х годов, в России господствовала литературная эпиграмма. Теперь все больше начала развиваться политическая эпиграмма, и здесь, конечно, первым голосом был Пушкин. Именно он изменил этот жанр.
Эпиграмма была опасным ударом для правительства. Дело в том, что политическая эпиграмма не предназначалась для печати. А в России уже сложилась традиция: то, что не для печати, то особенно интересно. Пушкин писал в «Послании цензору»:
Барков шутливых од тебе не посылал, Радищев, рабства враг, цензуры избежал, И Пушкина стихи в печати не бывали; Что нужды? их и так иные прочитали1.
Борис Викторович Томашевский думал, что тут имеется в виду дядя Пушкина, Василий Львович Пушкин. Я думаю, что он не прав, я думаю, что Пушкин здесь говорит о себе.
«И Пушкина стихи в печати не бывали» — именно в таких стихах он опять начал пересекаться с Александром. Появился ряд эпиграмм и принесшее Пушкину особую славу стихотворение «Noёl». Ноэль — это особый жанр французской поэзии, стихотворений, которые исполнялись на Рождество, — специальный рождественский жанр — и имели отчетливый сюжет. Некие лица, которых осмеивали, изображались как люди, которые пришли на Рождество поздравлять родившегося Христа, а младенец говорил им какие-нибудь насмешливые слова. В ноэлях высмеивались разные вельможи, это был злой жанр и очень популярный.
Пушкинский ноэль имел одного героя — Александра — и был действительно злым. Мария качает младенца Христа, к ней является Александр и говорит:
«Узнай, народ российский,
Что знает целый мир:
И прусский и австрийский
Я сшил себе мундир. О радуйся, народ: я сыт. здоров и тучен; Меня газетчик прославлял; Я ел, и пил, и обещал —
И делом не замучен.
1 Пушкин А. С. Т.2. С. 123.
562
После этого царь давал ряд либеральных обещаний, после чего следовало:
От радости в постеле
Распрыгалось дитя [то есть Христос]:
«Неужто в самом деле?
Неужто не шутя?»
А мать ему: «Бай-бай! закрой свои ты глазки;
Пора уснуть уж наконец,
Послушавши, как царь-отец
Рассказывает сказки»1.
Это было очень злое стихотворение и уже совершенно выходящее за границу дозволенного. С этого момента отношения Пушкина и Александра приняли характер непримиримой вражды.
Особенно она обострилась в связи с тем, что на Пушкина все время шли к Александру доносы. Доносы шли из Петербурга, а затем отношения еще более ухудшились, когда Пушкин на юге оказался у либерального вельможи Воронцова. Но до Воронцова еще в этой истории было несколько эпизодов. Южной ссылке предшествовало событие, которое наложило на политическое сознание Пушкина тяжелый отпечаток.
Известный человек той поры, известный в прямом смысле слова, как герой он фигурирует и в «Горе от ума» Грибоедова. Помните, там есть такие строчки:
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом2.
Это был Толстой-американец. О нем мы еще будем говорить специально, но сейчас отметим только, что «американцем» его называли потому, что во время морской экспедиции его за невозможное поведение высадили с корабля (по слухам, которые он сам про себя распространял) на необитаемый остров в Тихом океане. Его родственник Лев Николаевич Толстой называл его привлекательным преступным типом. Он был знаменитый бретёр и стрелял великолепно. Вот этот человек посчитал своим удовольствием, своей забавой распространить про Пушкина позорные слухи. Он распространил слух, что Пушкина, который был отправлен в ссылку (а Пушкин этим гордился), до этого был тайно выпорот в полиции. Это было ужасно, мы не можем себе представить, что значит такой слух. После этого можно было только покончить с собой или убить человека, который так говорит: на дуэли так на дуэли, без дуэли — так без дуэли, но оскорбленный человек не может с этим жить.
Нам надо переселиться в психологию, быть может, для нас далекую. Мы думаем, что дуэль — это драка, что там можно сделать больно (ну, по морде дадут). Нет, дуэль — это испытание чести, и честь гораздо важнее, чем жизнь.
1 Пушкин А. С. Т. 1. С. 342—343.
2 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 115.
563
Жизнь дело не такое уж важное: что ж, молодые люди погибают или на войне, или на дуэлях. А бесчестье выбрасывает человека из жизни. Он — изгой, он кончен, его — нет. Ему не только не подадут руки, от него не примут даже пули. Это было ужасно.
И Пушкин был действительно в отчаянном положении. Драться с Толстым он не мог, он должен был отправиться в ссылку, да и Толстого не было в Петербурге. Пушкин потом, между прочим, долгие годы готовился к дуэли с Толстым и завел себе железную палку, чтобы рука развилась, не дрожала, и каждое утро начинал день с того, что стрелял в бубнового туза. Потом Толстой, когда Пушкин женился, держал над его головой венец, потому что Толстой был человек поразительный — талантливый, блестящий, развратный, и он сумел с Пушкиным помириться. Но это произошло гораздо позже.
Сейчас они — непримиримые враги, и Пушкин в отчаянии. Пушкин дошел бы до крайности, если бы не нашелся человек, который протянул ему руку. Это был Петр Яковлевич Чаадаев — замечательный человек, политический деятель. Чаадаев внушил Пушкину гордость и внушил, что на оскорбления подлого человека надо отвечать презрением. И Пушкин в послании к Чаадаеву писал:
Уж голос клеветы не мог меня обидеть:
Умел я презирать, умея ненавидеть.
Правда, здесь же он отвечал и Толстому, и очень резко. Там были такие слова:
...философа, который в прежни лета
Развратом изумил четыре части света,
Но, просветив себя, загладил свой позор:
Отвыкнул от вина и стал картежный вор1.
Именно в этот период отношения Пушкина с Александром приобрели новый смысл. В отношениях Пушкина с Чаадаевым есть некая странная нота, из которой можно заключить, что Пушкин с Чаадаевым вместе обсуждали в этот период план убийства царя. Отметим, что Чаадаев только одним краем примыкал к движению декабристов. Он был слишком индивидуалистом, но в какой-то момент был заговорщиком.
По крайней мере, позже, рассорившись с отцом, уже в Михайловской ссылке, Пушкин написал царю страшное письмо, которое, к счастью, не отправил. Желая, чтоб его убрали из Михайловского хоть в крепость, он вспоминал свое отчаяние по поводу клеветы и дальше писал по-французски: «...я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить...» — дальше идет большое V — Votre Majeste, то есть Ваше Величество2. Таким образом, Пушкин в письме к царю писал, что был момент, когда он, под влиянием отчаяния из-за распространенной клеветы, хотел себя оправдать перед миром, как древний римлянин, совершив великий подвиг цареубийства.
1 Пушкин А. С. Т. 2. С. 52.
2 Там же. Т. 10. С. 183, 788.
564
Это, кстати, может быть, проливает некоторый свет на загадочные строчки из первого послания «К Чаадаеву». Там сказано:
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!1
А почему, если будет великое изменение в жизни России, напишут имя Пушкина? Что Пушкин сделал? Написал «Руслана и Людмилу»? Ну, скоро будет еще отпечатан «Кавказский пленник». Вот и все. Это же не историческое событие, Пушкин еще никому не известен как политический деятель. Чаадаев — герой. А Пушкин что? Почему потомки будут его помнить? Это не очень понятное нам место.
Но на этом история Пушкина с царем не кончилась. В Михайловском он написал шуточное, но очень злое произведение — «Воображаемый разговор с Александром I», которое кончалось так: «Но тут бы Пушкин разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы [то есть император] рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму «Ермак» или «Кучум», разными размерами с рифмами»2.
Отношения Пушкина с царем оставались сложными. Смерть Александра Пушкин, как он сам считал, предсказал в стихотворении «Андрей Шенье». И все же в двух сходных стихотворениях он добавил другую ноту. Так, в Михайловском в стихотворении к лицеистам «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор...») Пушкин писал:
Полней, полней! и, сердцем возгоря.
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте...
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Но после этого шли замечательные слова, которые показывали, что можно выпить за царя и остаться свободным человеком. Дальше идет:
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал Лицей3.
Это не царь должен простить Пушкина, а Пушкин — простит царя. «Простим ему неправое гоненье».
Высокую оценку Александра Пушкин повторил в одном из последних своих стихотворений — «Была пора: наш праздник молодой...»:
Вы помните, как наш Агамемнон
Из пленного Парижа к нам примчался.
Какой восторг тогда пред ним раздался!
1 Пушкин А. С. Т. 1. С. 346.
2 Там же. Т. 8. С. 71.
3 Там же. Т. 2. С. 277.
565
Как был велик, как был прекрасен он,
Народов друг, спаситель их свободы!1
Эти два лица Александра, и еще третье, о котором мы в прошлый раз говорили: доброго жалкого человека, каким он является нам в «Медном всаднике», явились попыткой Пушкина как бы поставить ко многим лицам Александра много зеркал.
Так отразился облик царя в поэзии Пушкина.
Благодарю за внимание.
Лекция 32
Добрый день, дорогие слушатели!
Мы продолжаем нашу серию бесед «вокруг Пушкина». Беседы имеют целью охватить широкий круг знакомых, друзей, врагов Пушкина — тот человеческий мир, в котором он был вынужден жить, в который был погружен. Наш замысел — дать живые лица: не иконы, не юбилейные портреты, а живые лица очень разных людей. Мы будем поэтому включать и людей, замечательных своим благородством, и людей совершенно противоположного типа поведения, людей разного социального круга, мужчин и женщин. Пушкин, человек живой, полный интереса к жизни, не выбирал себе узкого круга знакомств. Он был погружен в жизнь; его окружала жизнь, и он любил это окружение, очень любил разных людей. Мы постараемся воспроизвести в наших разговорах эту атмосферу разнообразия человеческих лиц, поведений, характеров, ту реальную атмосферу, в которую был погружен Пушкин.
Мы посвятили прошедшие лекции одному из самых загадочных и интересных людей — императору Александру I, отношения которого с Пушкиным были сложными, и у Пушкина отношение к нему было противоречивым. Теперь нам будет интересно, по контрасту, посмотреть, как сложились отношения Пушкина с людьми совсем другого круга. Для этого разговора мы избрали Тургеневых.
Я надеюсь, что слушающие понимают, что речь идет не о всем известном писателе Иване Сергеевиче Тургеневе, а о его дальних родственниках — семье Тургеневых. Это была замечательная семья. Поскольку люди из этой семьи были не очень богаты, они служили, были всегда связаны с государственными должностями, а поскольку семья была образованная, талантливая, то они занимали высокие должности. Это была семья людей с высокой совестью, с европейским кругозором, с широким умом, семья либеральная, и некоторые ее члены были видными деятелями декабристского движения.
1 Пушкин А. С. Т. 3. С. 375.
2 Передача вышла в эфир в 1991 г. Текст лекции публикуется впервые.
566
Главное для нас, что эта семья сыграла, как мы увидим, в пушкинской жизни очень большую роль.
Мы будем говорить об Александре Ивановиче Тургеневе. В ту пору, о которой мы вспоминаем, он — старший среди братьев, хотя у него был тоже старший брат, очень талантливый, но тот рано умер, и Пушкин его не знал.
Прежде чем мы начнем говорить об Александре Ивановиче, мы вспомним, что его право быть упомянутым в нашем разговоре, в частности, обусловлено тем, что именно он уговорил семью Пушкина отдать будущего поэта в Лицей и способствовал приему. Именно он был единственным человеком, которому Николай I разрешил сопровождать тело убитого Пушкина из Петербурга до места захоронения. Таким образом, А. И. Тургенев как бы начал и завершил пушкинскую биографию. Но не только эти примечательные — и, я бы сказал, символические — моменты жизни, но и вся его личность, как и личность других братьев Тургеневых, дает право на то, чтобы вспомнить их в нашем разговоре.
Не будем говорить о далеких предках Тургеневых. Это были люди из старого дворянского рода — рода небогатого и поэтому служилого. Они всегда были на государевой службе. Мы начнем с того, что скажем два слова об отце братьев Тургеневых — Иване Петровиче. Это был замечательный человек, прекрасно образованный, друг Новикова, член образованного кружка москвичей конца XVIII века, масон и вместе с тем очень набожный человек. Жена его, мать братьев Тургеневых, о которых мы говорим, была женщиной практически неграмотной. Она была властной помещицей, очень хорошо управляла имениями (поместья были средние и находились они в районе Саратова, то есть там, где в XVIII веке поселялись относительно новые помещики). Мать ведала финансами и всем хозяйством. Отец — тонкий, очень добрый человек — был назначен, после того, как преследования Новикова и его друзей завершились, директором Московского университета. Я не оговорился — тогда во главе университета стоял директор, а не ректор. У него было четыре сына, дочерей не было. Старший — Андрей — блестящий, наверное, гениальный юноша, друг Жуковского (Жуковский был моложе), собравший дружеский кружок молодых талантливых людей, очень рано умер. Его замечательные литературные произведения, в основном, потеряны. Его интереснейший дневник не опубликован до сих пор, но позже декабрист Кюхельбекер, сидя в крепости, вспомнил его со словами: несчастная Россия! Гениальный юноша — Андрей Тургенев — умер до того, как успел созреть. Кюхельбекер — человек парадоксальный, очень умный — был прав. Андрей Тургенев был, конечно, человеком масштаба Пушкина. Но мы его почти не помним.
Следующий по возрасту брат — Александр — был человеком другого типа. Александр родился в 1784 году. Когда у отца начались неприятности (отец был вынужден уехать в ссылку, в поместье), он был еще мальчиком. Потом он кончил Московский университет, затем учился в Геттингене (и начал поколение «русских геттингенцев»). Помните, у Пушкина — а Пушкин именно этих людей имел в виду, когда писал:
По имени Владимир Ленский,
С душою прямо геттингенской.
Красавец, в полном цвете лет... —
567
и дальше у Пушкина было в первом варианте — «крикун, мятежник и поэт». «Он из Германии» (мы знаем: «из Германии туманной»), у Пушкина сначала было: «из Германии свободной»1. Итак:
Он из Германии туманной
Привез учености плоды:
Вольнолюбивые мечты.
Дух пылкий и довольно странный,
Всегда восторженную речь
И кудри черные до плеч2.
Это тоже правильно. В то время, как люди более умеренные стриглись на английской манер, либералы, чтобы их не спутали, носили длинные кудри. Помните:
Вот мой Онегин на свободе:
Острижен по последней моде;
Как dandy лондонский одет3.
Онегин умереннее, чем Ленский.
Но вернемся к Александру Ивановичу Тургеневу. Он окончил Геттинген. А Геттингенский университет был совершенно особый университет. Германии, как таковой, как единого государства, еще не было. Это было большое собрание разных княжеств. Геттинген находился на английской земле, на земле, принадлежащей английскому королю, и там действовал Habeas Corpus Act, то есть английская конституция. Представляете, в Германии той поры, где господствовали мелкие и довольно деспотические князья, имелся уголок английской конституции. И там собрались либеральные профессора, — не случайно Пушкин именно туда послал учиться своего героя, Ленского. Там Александр Иванович Тургенев начал изучать русскую историю под руководством великого Шлецера, знаменитого исследователя русской истории, который провел долгие годы в России, блестящего ученого, фактически основателя научного изучения русской истории. Тургенев был учеником Шлецера, а Шлецер был еще и либерал, он выделялся даже в либеральной геттингентской среде. Потом Тургенев вернулся и сразу же начал делать быструю карьеру.
Он был человек такого характера, который в александровскую эпоху как раз очень подходил к тому, чтобы делать карьеру. Он был хороший чиновник, образованный, уже в эту пору говорил и писал на четырех европейских языках абсолютно свободно. Для нас, историков, дневники братьев Тургеневых — это настоящая мука. Они переходят, не предупреждая, с языка на язык, и конечно, разбирать это иногда трудно, да еще и почерк не очень хороший. А почерк не очень хороший понятно почему — это барская черта, потому что бумагу все равно перепишут писари, и языки знать — это господская черта. Александр Иванович делал прекрасную быструю карьеру, но карьера эта не сделала его бюрократом. Он смолоду, хотя был всегда очень
1 Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 16 т. 1937. Т. 6. С. 267.
2 Пушкин А. С. Т. 5. С. 38.
3 Там же. С. 10.
568
крупный, даже толстый человек, очень любил танцевать, и днем был в департаменте, ночью танцевал на балах, в промежутке посещал друзей. Он уже в эту пору жил в основном в карете. Пушкин писал о нем в стихотворении, к нему обращенном:
Один лишь ты, любовник страстный
И Соломирской, и креста,
То ночью прыгаешь с прекрасной,
То проповедуешь Христа.
К слову «крест» Пушкин сделал ироническое примечание: «Креста, сиречь не Анненского и не Владимирского, а — честного и животворяшаго»1.
Тургенев действительно был всю жизнь человек очень набожный, но смолоду был не чужд и вполне законных веселостей и любил проводить время на балах, но еще больше любил общественную деятельность. Я вам перечислю его службу — а служил он одновременно в трех местах (это в ту пору было возможно) и во всех трех был большим начальником и получал большие деньги. Братья Тургеневы принципиально не хотели выжимать деньги из крестьян. Вступив в конфликт с матерью, они перевели крестьян на довольно легкий оброк и зависели от службы. Александр Иванович служил в трех местах — директором Главного управления духовных дел иностранных исповеданий (он ведал неправославными верующими, разного рода сектами и другими вероисповеданиями, и делал это очень гуманно). Кроме этого — в Комиссии по составлению законов и статс-секретарем в Государственном совете, и еще занимал целый ряд ответственных должностей. Он еще председательствовал в огромном числе негосударственных общественных организаций: в Обществе по просвещению женщин, в медицинских и разного рода гуманных организациях. Потом это стало чертой его жизни.
Таков был в эту пору старший брат. Отношения между братьями были патриархальными, младшие его называли «Александр Иванович» и были с ним на «вы», а он — хотя разница в возрасте была не так велика — называл их «Николаша», «Сережа» и был на «ты». Он как бы заменял им мать. Кстати, из-за этого он, между прочим, не женился. Ну, конечно, отчасти и из-за своих собственных колебаний. Он несколько раз делал попытки жениться, но для московской знати он был не очень завидный жених. Высокая должность — но ценились не должности, а крепостные души, земли. Кроме того, все-таки либерал. Да и сам Александр Иванович несколько раз, уже как будто договорившись, как гоголевский герой, «выпрыгивал в окно». Так и остался он руководить братьями.
А что же делали другие братья?
Николай Иванович, родившийся в 1789 году, был человеком совершенно другого типа. Александр Иванович был, как я уже сказал, немножко грузный, веселый, подвижный и очень терпимый: он легко переносил людей других взглядов. Николай был другим человеком. С детства он слегка хромал — от болезни, которая тогда называлась «золотуха», а теперь мы бы употребили другие, современные названия. Итак, он немножко хромал, поэтому не мог
1 Пушкин А. С. Тургеневу // Пушкин А. С. Т. 1. С. 316.
569
служить в военной службе. Но он тоже прошел Геттинген, тоже защищал очень прогрессивную диссертацию. Диссертацию, конечно, писали по-латыни и, между прочим, защищали по-латыни: весь диспут шел на латинском языке. (Представляете, если бы мы учредили такой порядок сейчас?) Диссертация была посвящена финансам, тоже у Шлецера писал, но фактически она посвящена была путям уничтожения крепостного права.
Потом в России он напечатал книгу «Опыт теории налогов» (весьма редкая книга, это — второе издание). В первом издании он продемонстрировал незнание русского быта, думая, что в России крестьяне находятся в том же положении, как и в Германии, он доходы за книгу решил передать крестьянам, которые за неуплату налогов заключены в тюрьму. Когда ему сказали, что в России крестьян за это не сажают в тюрьму, а порют, то во втором издании он изменил, и вот это у меня второе издание, где сказано, что доходы от него переданы семьям нуждающихся. Эта либеральная книга только добавила штрихи к его общественной репутации.
Николай Тургенев в войну сделал хорошую карьеру. Тургеневы все продвигались по службе очень хорошо, но и служили хорошо. Он, молодой человек, был эмиссаром русского правительства в Пруссии. А во главе прусского правительства в эпоху борьбы с Наполеоном стоял известный государственный деятель фон Штейн. Это был либерал, который хотел на волне антинаполеоновской патриотической мысли создать в Германии умеренно конституционный порядок: сохраним-де короля, но с введением парламента. Потом эти все надежды лопнули, но Штейн так и остался другом и идеалом Николая Тургенева на всю жизнь.
Когда Николай Тургенев вернулся в Россию, он тоже занял довольно ответственные государственные посты. Но уже не это его интересовало. Еще, видимо, в Германии он стал членом тайного общества. По крайней мере, когда он вернулся, он уже был видным деятелем одного из ранних декабристских объединений, вернее — того общества, которое сам организовал. Это общество потом имело довольно сложную судьбу. В конце концов, оно влилось в движение декабристов, и в эту пору Николай Тургенев был уже дружен с Михаилом Орловым и с другими виднейшими деятелями декабризма.
Если Александру Ивановичу Тургеневу Пушкин посвятил стихи, в которых рисовал симпатичный портрет либерала, который и на балах танцует с дамами, и проповедует, покровительствуя бедным, то с Николаем Ивановичем у Пушкина были другие отношения. С Николаем Пушкин познакомился после выхода из Лицея и сошелся очень близко. Пушкин был моложе, тянулся к людям, которые имеют политический и жизненный опыт. Его окружают люди, которые уже воевали или имели твердые политические взгляды. Пушкина тянет к ним, а люди эти к Пушкину строги, они совсем не склонны считать, что если хорошо пишешь стихи, то уже и все в порядке. Александр Иванович мечтает о том, чтобы Пушкина увезти в Германию, посадить на жидкий немецкий суп и обложить книгами, чтобы он кончил университет. У Николая Ивановича другие на Пушкина виды.
Николай Иванович к Пушкину строг. Он не прощает никаких ошибок, и однажды (а Пушкин очень горяч) дело даже чуть не дошло до вызова на дуэль. Но это было бы смешно: не стал бы Николай Иванович стреляться
570
с талантливым мальчиком, который кипятится без всякого основания. В доме Николая Тургенева Пушкин прикоснулся к декабристскому окружению. Я уже говорил, что мы плохо себе представляем декабристов, когда думаем, что они были конспираторы, которые прятали свои идеи и таинственно обсуждали их где-то в закрытых комнатах. Николай Иванович везде проповедовал. А когда ему замечали, что это неосторожно, то он писал брату Сереже: не для того мы принимали либеральные идеи, чтобы делать уступки хамам (а хамами он называл крепостников). Это было демонстративно. Так крепостники называли крестьян: «хамово отродье», «хамы» (от имени одного из сыновей Ноя — Сим, Хам и Иафет). А Тургенев называл крепостников хамами и считал для себя унизительным перед ними маскироваться. Это был суровый человек, не очень гибкий, очень твердый в своих убеждениях, прямая противоположность мягкому старшему брату.
Жили Тургеневы в доме министра просвещения и духовных дел на Фонтанке, так что из окон их квартиры был виден дворец — тот самый, который мы теперь называем Инженерным замком. Этот дворец Павел I выстроил для себя, для того, чтобы отгородиться от страны, которой он боялся. Вокруг дворца было сделано все как вокруг крепости: ров, подъемные мосты, часовые. Ничего не помогло. Заговорщики прошли через все препятствия и убили его. Сын Павла Александр тотчас же переехал в старый — Зимний дворец. И в первый день нового царствования, когда вельмож начали вызывать к императору, они, еще не зная — к какому, ехали в новый дворец, и когда им с дороги кричали: нет, нет, в старый, — они поняли, что Павла уже больше нет.
Потом только на верхнем этаже пустого брошенного дворца жила старая фрейлина и собирался кружок мистиков; виднелись огромные темные залы. Это страшное зрелище вызвало у Пушкина вдохновение, и он, глядя на этот дворец, написал программное декабристское стихотворение — оду «Вольность», где восклицал:
И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
А что же надо? Нужна конституция:
Склонитесь первые главой
Под сень надежную закона.
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.
Это — программа Николая Тургенева, но проникнутая впечатлением от увиденного из окна тургеневской квартиры:
Когда на мрачную Неву
Звезда полуночи сверкает
И беззаботную главу
Спокойный сон отягощает,
Глядит задумчивый певец
571
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец.
Как вы помните, может быть, дальше Пушкин осуждает убийц Павла. Это тоже взгляды Николая Тургенева. Дворцовый переворот декабристов не устраивал.
Идут убийцы потаенны.
На лицах дерзость, в сердце страх1 —
это не был идеал для Николая Тургенева. Он был проникнут одной идеей, которую пронес через всю жизнь: освобождение крестьян. Это была его клятва. Взгляды его менялись. От идей конституционной монархии он шел влево, и однажды даже сгоряча бросил фразу, «президент без разговоров!».
Тут надо восстановить ситуацию. Мы берем книгу и читаем то, что читали судьи, когда они собрали все данные для обвинения. Это все опубликовано, и мы видим бумагу, и в ней сказано: такой-то говорит то-то. А надо представить себе ситуацию. Собираются молодые люди, вечером или ночью, они разговаривают о политических делах, они кипят, пьют шампанское, один говорит одно, другой перебивает, тут никто не боится сказать более решительно, более смело. Напротив, боятся сказать умеренно. И никто не думает, что через пять лет на бумаге это будет решать его судьбу. Мы не видим этой атмосферы, а именно в этой атмосфере, когда голосовали, что же будет в России — республика или монархия, Николай Тургенев, подражая деятелям французской революции, произнес: «Un president sans phrases», то есть «президент без разговоров»: слова, произнесенные при обсуждении казни Людовика XVI. Ну и все — за эти три-четыре слова он потом очень поплатился. Но он не был республиканцем, он был умеренным монархистом, английский порядок его бы вполне устроил, однако, конечно, в той кипящей атмосфере можно было сгоряча сказать и другое.
Время шло, движение декабристов развивалось и быстро шло влево. То, что начиналось так весело, помните у Пушкина:
Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико...
Лафит — это столовое вино, Клико — шампанское. Лафит пьют в начале обеда, шампанским кончают, значит, речь идет о застольных разговорах:
Сначала эти заговоры
Между Лафитом и Клико
Лишь были дружеские споры,
И не входила глубоко
В сердца мятежная наука,
Все это было только скука,
Безделье молодых умов.
Забавы взрослых шалунов.2
1 Пушкин А. С. Т. 1. С. 323—324.
2 Там же. Т. 5. С. 213.
572
Но время шло, и заговор делался все серьезнее, все опаснее, все больше пахло кровью. Правительство все более замыкалось на реакционных позициях. А главное, возникал вопрос: ведь легко начать революцию, но кто же возьмет ответственность за ее дальнейшие шаги?
Не случайно перед самым разгромом движения, когда оно достигло напряженной точки, Пестель говорил, что он сделает революцию, а потом уйдет в монастырь. Он не войдет в правительство! Еще Шиллер говорил в «Заговоре Фиеско в Генуе», что революцию можно сделать благородно, но благородно взять власть в руки уже нельзя. И это прекрасно понимали декабристы. Это останавливало гораздо больше, чем правительственная угроза. Мы сейчас задним числом, через много десятилетий, очень легко все решаем. Но как начать проливать кровь, когда нет гарантий, к чему это приведет?
Когда близкие друзья пригласили старика Суворова участвовать в заговоре против Павла, он заткнул им рот: молчи, молчи — кровь граждан. Как же проливать кровь своих? Это было трудное время, и это было время, когда в декабристское движение входили новые люди, а старые основатели движения от него отходили. Потерял решительный пыл и Николай Тургенев. Он, о котором Пушкин написал в десятой главе «Евгения Онегина»:
Одну Россию в мире видя,
Преследуя свой идеал,
Хромой Тургенев им внимал
И, плети рабства ненавидя,
Предвидел в сей толпе дворян
Освободителей крестьян1.
Между прочим, несколько забегая вперед, скажу, что Тургенев, который был уже изгнанником из России, от этих пушкинских стихов отнюдь не пришел в восторг, а очень обиделся и писал брату, что Пушкин — хам, то есть реакционер, крепостник. Но это было после пушкинских стихов о польском восстании. Пушкин хам, и не ему судить о прогрессивных идеях. Я чуть-чуть переиначил цитату, но мысль передаю точно. Однако Александр Иванович не согласился с братом и сказал, что Пушкин правильно оценил ситуацию.
Восстание 14 декабря Николай Иванович встретил за границей. На требования правительства приехать, то есть приехать и — в лучшем случае — пойти на каторгу, он ответил отказом. Но по Петербургу пошел слух, что англичане его выдали и что его везут в Россию, закованного в цепи. Тогда Пушкин написал одно из самых горьких своих стихотворений. Пушкин в эту пору жил в Михайловском, а Вяземский жил на даче в Эстонии. И Вяземский прислал Пушкину стихи о Нарвском водопаде и о море. Пушкин на это ответил следующим стихотворением:
Так море, древний душегубец,
Воспламеняет гений твой?
Ты славишь лирой золотой
Нептуна грозного трезубец.
1 Пушкин А. С. Т. 5. С. 212.
573
Не славь его. В наш гнусный век Седой Нептун земли союзник. На всех стихиях человек — Тиран, предатель или узник1.
Тот, кого чуть позже Николай Тургенев назвал хамом, написал при известии о его аресте одно из самых горьких своих стихотворений и одно из самых горьких стихотворений в русской поэзии вообще. Представляете, что сказано? «На всех стихиях человек — / Тиран, предатель или узник».
Но мы совершенно упустили третьего брата, Сергея. А он был самый молодой и очень талантливый. Он родился в 1792 году. Был очень способный, проделал ту же образовательную дорогу, что и братья, и поступил служить в министерство иностранных дел. В 1820 году был отправлен в посольство в Константинополе — как раз когда отношения с Турцией стали опасными в связи с греческим восстанием. Турки в эту пору придерживались не очень европейских представлений, и если отношения со страной портились, они членов посольства в лучшем случае сажали в крепость. Это еще было, так сказать, снисходительно. Но молодой Сергей Тургенев проявил поразительную твердость души и высказался очень характерно вообще для Тургеневых и для себя тоже. Когда друзья начали беспокоиться о нем, он сказал, что когда так страдают народы, стоит ли думать о нем.
Если вспомнить, что это говорил, во-первых, молодой человек, а во-вторых, человек, которому действительно угрожала опасность, то это не пустые слова. Ему же принадлежит еще одно замечательное высказывание. Еще во Франции из писем братьев он узнал о талантливом новом поэте Пушкине и записал в дневнике следующее: «Ах, да поспешат ему вдохнуть либеральность и вместо оплакиваний самого себя пусть первая песнь его будет: Свободе». Это было как раз тогда, когда Пушкин писал оду «Вольность». Таким образом, он как бы неожиданно «подсказал» Пушкину эту идею, которую, конечно, в сознание Пушкина ввел средний брат, Николай.
К сожалению, Сергей рано умер. Братья Тургеневы — трое холостяков, трое политических деятелей, разных оттенков, но решительных, убежденных (такие мужские характеры!) — были нежно друг к другу привязаны. Смерть младшего брата — он первым ушел — потрясла Александра Ивановича не меньше, чем смертный приговор для среднего брата.
Кстати, смертный приговор для Николая — это была личная месть Николая I. Умеренный Николай Тургенев по всем установкам следствия и суда не мог получить такого страшного приговора. Если считать по тому, что получили другие декабристы, ему угрожало лет двадцать каторги. Но то, что он не захотел вернуться в Россию и получить эти двадцать лет, лично обидело Николая I. И Николай отомстил ему заочным смертным приговором. Хотя приговор был заочный, он поразил Николая Тургенева. Причем долгое время, пока не удалось добиться определенных французских гарантий, после июльской революции в Париже, до этого он не мог выехать из Лондона.
1 Пушкин А. С. К Вяземскому // Пушкин А. С. Т. 2. С. 331.
574
Для Тургеневых теперь началась как бы новая жизнь. Александр Иванович пытался каким-то образом защитить брата и подавал правительству прошения, доказывая, что Николай Тургенев совсем не был декабристом, что он попал в общество случайно. Но Николая I провести было нельзя, Александр Иванович регулярно получал отказы. Тогда он вышел в отставку. Кстати, по счастью, материальное положение Тургеневых все-таки было гарантированным. Дело в том, что, когда русское правительство захотело конфисковать имущество Николая Тургенева, как приговоренного к казни государственного преступника, выяснилось, что правительство прозевало: Тургеневы передали управление и гарантии видным банковским домам, в частности Ротшильду и власть русского императора ударилась о власть европейских банкиров и ничего сделать не могла. Но моральное положение было очень сложным.
Это заставило Александра Ивановича выбрать новый тип жизни. Он стал скитальцем. Он не сидел на одном месте больше нескольких недель. Когда вы смотрите на имена тех, с кем он переписывался, то вы получаете энциклопедию интеллектуальной элиты Европы. Вы там найдете и Мериме, и Бальзака, и Гете, и крупнейших политических деятелей, философов, и прекрасных дам. Список его знакомых — а он со всеми говорил интересно, записывал их речи, создавая огромные фонды материалов, — это был коллективный портрет талантливой Европы. Он как бы открывал для России новую Европу. Постепенно он начал эти материалы печатать. В русских журналах начали появляться заметки о европейской — не о «революционной», не о «прогрессивной», а о живой — культурной жизни. Он снабжал ими журналы, которые хотел поддержать.
Так, еще до восстания декабристов появился новый журналист, Николай Полевой, который начал издавать совершенно новый журнал, «Московский телеграф», журнал массовый, интересный, богатый, и Тургенев начал там печататься. Когда Пушкин начал издавать журнал «Современник», у него возникли широкие планы публикации целой подборки материалов о своих встречах с выдающимися людьми эпохи. Тургенев посылал их Вяземскому, а тот редактировал и публиковал в журналах. Так возникла очень интересная серия статей «Хроника русского», а также создавался большой литературный круг.
Новые удары посыпались, когда сначала был закрыт журнал «Европеец». Молодой энергичный писатель Киреевский, который в будущем станет славянофилом, в эту пору издавал журнал, парадоксально именовавшийся «Европеец». Это был действительно европейский либеральный журнал. Журнал был блестящим, но вышли только первые номера, после чего издание было задушено. Затем Александр Иванович публиковался в пушкинском журнале. Смерть Пушкина оборвала и эту возможность. Круг сжимался.
Не сидел сложа руки и Николай Тургенев. Он издал интереснейшую книгу «Россия и русские», которая была первым опытом истории декабризма. Таким образом, Тургеневы как бы продолжали участвовать в русской общественной жизни. Но это становилось все труднее. Позже, когда Николай Иванович скончался, некролог написал дальний родственник и однофамилец Иван Сергеевич Тургенев. Он рассказывал, что когда в России произошла
575
крестьянская реформа, русские крестьяне получили свободу, то в Париже в русской церкви состоялась благодарственная служба, и он увидал человека, который у стены горько, неутешно и непрерывно рыдал. Это был Николай Тургенев. Его клятва дожить до свободы крестьян была выполнена, но он уже потерял обоих братьев.
Семья Тургеневых — это яркая страница в той книге, которую в русскую историю вписал мир окружения Пушкина. В следующий раз мы попробуем поговорить о другой странице в этой книге.
Лекция 4
Добрый день!
Продолжим нашу беседу о людях, окружавших Пушкина. В прошлый раз мы говорили о семье Тургеневых, замечательной семье, которая дала и декабриста, и культурного, образованного, чуткого либерала — друзей Пушкина. До этого говорили о сложной и трагической фигуре — об императоре Александра I. Но жизнь людей — это не только встречи с теми или иными историческими лицами и, что самое главное, это не только встречи мужчин между собой. Отношение к женщинам составляет, с одной стороны, очень важную часть мужской жизни, а с другой стороны, это и особый тип культуры в целом. Далеко не всегда отношения к женщине — это отношения, скажем, любовные, семейные. Это могут быть отношения к человеку.
Напомню суждение умного и очень чуткого, хорошо знавшего Пушкина друга, Вильгельма Карловича Кюхельбекера, человека блистательного ума и, что особенно редко и интересно, ума парадоксального. За это в Лицее над ним очень часто смеялись, и Пушкин смеялся. Кюхельбекер говорил всегда неожиданные вещи. Он был в этом смысле, как Руссо. Но парадокс — неожиданная, странная мысль — очень часто прямой путь к истине. Позже ведь Пушкин написал:
О, сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух,
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг2.
Кюхельбекер был друг парадоксов. По совершенно непонятной причине он долгие годы отсидел в крепости в одиночном заключении, когда гораздо менее заслуживающие снисхождения руководители движения декабристов уже находились на поселении или даже на каторге, но ведь и каторга все-таки легче, чем одиночное заключение в крепости. Видимо, про него просто забыли.
1 Передача вышла в эфир в 1991 г. Текст лекции публикуется впервые.
2 Пушкин А. С. Т. 3. С. 161.
576
Так вот, получив в крепости последние главы «Евгения Онегина», он записал в дневнике парадоксальные слова. Я процитирую неточно — мне важно мысль передать: для человека, который знает Пушкина так, как я, ясно, что Татьяна — это он. Парадоксальная и на самом деле очень точная мысль. Он не сказал, что Татьяна — любимая героиня Пушкина. Он сказал, что Татьяна — это Пушкин. Это, может быть, не вся истина, но согласитесь, что это неожиданное высказывание кое-что нам открывает. И открывает очень важную сторону в отношении к женщинам: можно женщин любить, но можно видеть в женщине человека, с которым не связан интимными любовными переживаниями, можно видеть в ней себя, можно видеть в ней друга. Это я подчеркиваю потому, что выбрали мы нашу сегодняшнюю героиню не случайно.
Когда мы слышим: «Пушкин и женщины», сейчас же у нас возникает определенный стереотип. Стереотип этот не очень высокого полета, и он, в общем, был исчерпан, когда Пушкин однажды в шутливой атмосфере и немного заигрывая и веселясь с дамами, в частности с Ушаковой, к которой испытывал некое, оказавшееся не очень долгим, чувство, написал ей в альбом свой так называемый донжуанский список, где перечислил дам, которыми был увлечен.
«Донжуанский» — почему так называется? Потому что в опере Моцарта Лепорелло — слуга Дон-Жуана — ведет список его возлюбленных и перечисляет их в знаменитой моцартовской арии, которую все знали: там сотня француженок, гречанок девяносто, ну а испанок, наших испанок так тысячи три! Такое комическое перенесение своего образа на образ Дон-Жуана, составление этого списка, это, конечно, игра. Слишком серьезно погружаться в эти забавы, шутки не стоит. Конечно, вообще отношение Пушкина к любви — это вещь серьезная, и мы еще, если сложится благоприятная ситуация, к этому вернемся.
Но сегодня мы взяли образ такой женщины, которая сыграла в пушкинской судьбе и в русской культуре своей эпохи большую роль. Между тем она не была влюблена в Пушкина никогда, и он никогда в нее влюблен не был. Но если ему надо было кому-нибудь читать стихи, он приходил к ней. И об этом мы еще будем говорить.
Речь идет о женщине с несколько неожиданной судьбой. Фамилия родителей и ее до замужества — Россет, иногда у Пушкина — Россети, рифмуется с «дети»: «Полюбуйтесь же вы, дети... / Черноокая Россети / Все сердца пленила эти»1. Мы говорим «Россет», но потом она вышла замуж за Смирнова, и дальше мы будем ее называть до замужества именем Россет, а потом так, как она часто именуется в пушкинских материалах: Смирнова или Смирнова-Россет.
Александра Осиповна Россет-Смирнова — красавица, ярко выделяющаяся на петербургском фоне: черные волосы, черные глаза, эти глаза будут воспеты в стихах Вяземского: «Южные звезды! Черные очи! / Неба чужого огни!»2 Женщина, которая принадлежала биографии Пушкина, Лермонтова,
1 Пушкин А. С. Т. 3. С. 213.
2 Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1953. С. 209.
577
Вяземского, Гоголя, Тургенева, — по сути дела, весь круг замечательных людей был с ней связан дружбой, уважением, перепиской. Но в этом кругу мы находим и Николая I, который через нее передавал Пушкину свои замечания; в частности, загадочна вся история с пушкинскими строфами, связанными с движением декабристов, которые будто бы передавались через нее. Это не очень ясно. Женщина, которая стоит как бы в центре культурной жизни.
Кто она по национальности, кто же ее отец? Иосиф Россети был швейцарец, но семейная легенда возводила его к французскому графскому роду Россет. Александру Осиповну считали итальянкой по пылающим черным волосам и выразительным черным глазам, поэтому она в пушкинском кругу и называлась Россети. Мать ее имела очень сложное происхождение. С одной стороны — грузинка и родственница грузинских князей, с другой стороны — немка. Немецкая история такая. У Петра III среди разных других государственных дел было и такое: игрушечная армия — солдатики, башни, пушечки, он очень этим занимался. Он выписал немца, офицера, и подчинил ему эту «службу». Однажды, придя в свою подчиненную «военную часть», тот обнаружил, что крысы съели «солдат». Он понял, что дело его плохо, тут же сел в коляску и уехал куда глаза глядят, на Украину. Там он женился, и отсюда произошла вторая линия этой семьи. Кстати, именно по этой линии, немецкой, Россети-Смирнова была племянницей декабриста Лорера. Она не только не отказалась, в отличие от многих дам, от своего родственника, когда он стал государственным преступником и был отправлен на каторгу, но имела смелость разговаривать и защищать его перед Николаем I, с которым она не очень церемонилась.
Но и Николай немножко по-особому к ней относился. Напомню один маленький эпизод. Став уже Смирновой, Александра Осиповна рожала довольно много детей, и главное, рожала тяжело. Один раз она родила двойню, у нее были страшные разрывы, а тогда лекарство от разрывов было одно: женщину привязывали к доске. Это. конечно, варварское, ужасное средство. И вот она лежала, привязанная к доске, когда ее посетил император Николай. Что же нашел нужного Николай сказать женщине в таком положении? Он сказал ей: я могу все, но вылечить тебя даже я не могу. Император был захвачен идеей того, что может все, но на самом деле он был очень не уверен в себе. Это была компенсация, но от этого подчеркивание своего всесилия было показным, напыщенным и рассчитанным на зрителя. Но я это вспомнил затем, чтобы немножко очертить круг, в котором находилась Россети.
До замужества она — фрейлина, сначала императрицы-матери, потом, после ее смерти, сохраняет фрейлинское место при царствующей императрице, а когда выходит замуж за Смирнова, она — жена дипломата, потом генерал-губернатора, то есть занимает положение достаточно высокое, хотя богатства оно не давало. Положение светское тоже было и очень высокое, и не очень прочное, но сейчас нам важно другое. В этом светском и придворном мире она была как бы посланцем литературы. Когда нужны были небюрократические, неканцелярские связи, когда по какой-то причине государю надо было обратиться к Пушкину не через Бенкендорфа, он обращался через
578
Россети. Жуковский был учителем наследника, и все-таки в напряженную минуту он предпочитал пользоваться помощью Россети. Это был особый мир, и в этом мире оказался и Пушкин.
Итак, из небогатой семьи, с иностранными связями, которые не очень гарантировали положение в России, Александра Осиповна обладала самосознанием, несколько неожиданным в ту пору. Она — француженка, итальянка, немка, грузинка — считала себя украинкой. Она выросла на Украине, очень любила Украину. С удовольствием говорила на народном языке, и некоторая печать юга на ней сохранилась навсегда. Это делало ее положение особым и весьма характерным. В петербургском обществе она была как бы и своя и иностранка одновременно. Не из Великороссии, а из Украины. Конечно, и внешность, и поведение, и богатство ума очень важно. Среди фрейлин были образованные женщины, были хорошие женщины, были разные, но особенно ярких, умных женщин в ту эпоху мы там не находим. Это довольно-таки бледный мир.
Она была очень умна. Потом жена Пушкина — Наталья Николаевна — не без ядовитости или, по крайней мере, обиды говорила, что ей Пушкин своих стихов не читает, а читает Александре Осиповне. И в воспоминаниях современников того периода, о котором мы будем сейчас говорить, рисуется такая картина: Пушкин работает на втором этаже, жена на первом этаже читает книгу или скучает, а когда приходит Александра Осиповна, она говорит: пройдите на второй этаж, он — там. Притом ни капли ревности здесь не было.
Так вот, поговорим все-таки об этой женщине. Она поступила в Екатерининский институт — в привилегированное учебное заведение для дочерей не очень богатых, не очень знатных, но все-таки отмеченных двором, как правило, заслуженных военных. Кончила блестяще, со вторым отличительным знаком, и была оставлена при дворе. Здесь она встретилась, в первую очередь, с Жуковским и с широким кругом образованных людей. Приблизительно в 1830 году имя ее начинает мелькать в пушкинских делах. Особенно сблизились они летом 1831 года.
Лето 1831 года Пушкин проводил в Царском Селе. Он был молодоженом, это был короткий период его подлинного счастья. Пушкины снимали, как я уже говорил, небольшой двухэтажный домик, Пушкин занимал кабинет на втором этаже. Жуковский жил в Александровском дворце. В Царском Селе, как вы помните, больших дворцов два — Екатерининский — место, где жила императорская семья (рядом через закрытый переход располагалось здание Лицея), и Александровский, который использовался для придворных, которые проводят лето при дворе, но все-таки на некотором расстоянии. Жуковский жил в Александровском дворце, Россет, вместе с императрицей, в Екатерининском, а Пушкин — в снятом доме, и вот в этом треугольнике происходило постоянное общение.
Пушкин был весел. Как правило, дамы, в частности Смирнова (то есть тогда еще не Смирнова, а Россет), заезжали к нему утром. Пушкин любил холод, жару и дождливую погоду, он не выносил только весну. Весной его мучило напряжение крови. Он был слишком энергичен для весны. Он встречал дам с еще мокрой после ванны головой, и если работал, то садился
579
в своей комнате, ему не мешало ни присутствие Россет, ни даже присутствие жены. Действительно гениальный, великий. Пушкин был очень простой человек. Он никогда не усваивал пошлой позы поэта, который закатывает глаза и говорит, что он сейчас общается с богами и чтобы ему не мешали люди, которые в своей прозаической суете не понимают его возвышенности. Но обычно когда приходили дамы, то все отправлялись гулять. Как правило, ехали на двуколоке. Дамы сидели на диванчике, а Пушкину там не было места, и он садился спереди, верхом на перекладину, которая по ходу двигалась. И тогда он бывал особенно весел, повернувшись к дамам лицом, чуть-чуть боком. Потом встречались еще и вечером.
В Царском Пушкин много работал, и, что с ним бывало редко, работал хорошо, хотя был не один. Здесь он, между прочим, вместе с Жуковским писал сказки. И Россет вспоминает многое из бытовых подробностей этого периода. Пушкин, принимая у себя прекрасную, умную, хорошую, но все-таки придворную даму, не мог удержаться от того, чтобы ее не дразнить. Например, когда они катались, он начинал вслух, громким голосом декламировать сатирические песни Рылеева:
Царь наш — немец русский —
Носит мундир узкий.
Ай да царь, ай да царь.
Православный государь!1
Это далеко уже не были его идеи, это все было пережито, ушло в прошлое, но напомнить придворной даме, что независимость дороже всего, он считал нужным. Кстати, ей же Пушкин первой, видимо, прочел «Сказку о попе и о работнике его Балде» — произведение, которое при его жизни выйти не могло, а после смерти вышло с цензурными заменами. Упоминание попа было изъято, и он был заменен купцом.
Этот веселый период был временем интенсивных отношений Смирновой с пушкинским кругом. Но отношения эти тут не оборвались. Далее Смирнова, как я сказал, оказалась как бы пушкинским послом в придворном мире. Но не только пушкинским. И Вяземский, и затем другие литераторы входили в ее окружение и привлекали внимание этой действительно замечательной женщины.
Так, например, ее имя, ее личность входят в биографию Лермонтова. Лермонтов очень сложно относился к придворному миру. Материалы, которыми мы сейчас располагаем, в общем, говорят о том, что Лермонтов бывал довольно близок к этому миру и отношение к нему было сложным. Связи бабушки Лермонтова — это старые, придворные связи. В ранний период атмосфера вокруг Лермонтова была даже доброжелательная (жест со стороны Бенкендорфа), но Лермонтов был неугомонен, он рвался на конфликты, делал все, что могло раздражить императора. Отношения, в общем, довольно быстро стали тяжелыми. Они напоминали отношения начальника к хорошо ему известному и очень неприятному человеку, которого все-таки приходится терпеть. Так что постепенно накапливалось раздражение. Лер-
1 Рылеев К. Ф. Поли. собр. стихотворений. Л., 1971. С. 256.
580
монтов между тем менялся очень сильно, и менялся — в пушкинскую сторону. Притяжение к пушкинскому кругу стало для Лермонтова особенно важным и острым, когда он начал как бы новый этап своей поэтической жизни.
Лермонтов испытывал сильное влияние Пушкина на протяжении всего своего творчества, но влияние своеобразное. Когда мы просматриваем произведения Лермонтова до середины 1830-х годов, до «Маскарада», мы находим очень заметные отпечатки пушкинских следов, но каких? Молодого Пушкина-романтика. Пушкин давно уже оставил этот этап, уже он совсем другой — иначе пишущий и создающий новые произведения писатель. Лермонтов же все еще видит того Пушкина. В середине 30-х годов, когда Лермонтова начинает интересовать правда жизни, ему вдруг открывается опять Пушкин:
Пускай слыву я старовером,
Мне все равно — я даже рад:
Пишу Онегина размером;
Пою, друзья, на старый лад1.
«Старый лад» — это вторжение жизненной правды, которая не отменяет романтизма и создает нового Лермонтова. Совсем не случайно в этот период Лермонтов ищет знакомства и сближения со Смирновой, и знакомство это было не очень легким, как все знакомства Лермонтова.
Вспомним, как он тяжело сходился с Белинским, как он надевал маску, раздражающую собеседников. Лермонтов на самом деле был очень беззащитный человек. Знаете, когда вы видите зверя с толстой шкурой или с панцирем, как черепаха, так он потому окружен твердым, что он очень мягкий, что его очень легко повредить и он, чтобы выжить, отращивает такую крепкую «маску», которую надевает. То же самое было с Лермонтовым. И совсем не случайно, что в тот период, когда его потянуло к прозе, возникло желание сбросить маску, сойтись с людьми, перед которыми не надо быть Байроном, его потянуло к Смирновой. Он тоже не без труда сблизился с ней. Лермонтов зашел однажды к Смирновой, когда ее не было дома, и оставил на столе написанное только что стихотворение. Там есть знаменитые строки:
Без вас — хочу сказать вам много,
При вас — я слушать вас хочу:
Но молча вы глядите строго,
И я, в смущении, молчу!
И кончается строчками:
Все это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно2.
1 Лермонтов М. Ю. Тамбовская казначейша // Лермонтов М. Ю. Соч.: В 6 т. М.; Л., 1955. Т. 4. С. 118.
2 Лермонтов М. Ю. А. О. Смирновой // Там же. Т. 2. С. 163.
581
Несмотря на то что это комплиментарное стихотворение, оно очень точно отражает и болезненную мучительность, с которой Лермонтов сходился с людьми, и некую простоту, располагающую к доверию, которая исходила от Смирновой.
Другое длительное знакомство Смирновой — это Вяземский. Князь Петр Андреевич Вяземский, ближайший друг Пушкина, был человеком не того круга, к которому Пушкин принадлежал вначале. Он был из старинного рода — Пушкины тоже были из старинного рода, но Вяземские были богаты. Вяземский был очень богат, и, отчаянно играя в карты, по крайней мере в первую половину жизни, он «прокипятил», по его собственному выражению, свое наследство. Он, конечно, «прокипятил» миллионы, но все-таки такой пушкинской заботы о деньгах (а Пушкин всегда, всю жизнь нуждался в деньгах) у Вяземского никогда не было. Вяземский получил прекрасное образование. Его сестра была второй и очень любимой женой Карамзина. Первая жена Карамзина умерла вскоре после родов, и он увидел сон, в котором его покойная жена соединяла его руку со своей подругой. Карамзин женился. Это был долгий и счастливый брак. О нем стоит вспомнить, потому что потом, в исследовательской литературе, с легкой руки Юрия Николаевича Тынянова, создалась легенда, что Пушкин был влюблен в Карамзину.
Тынянов был блистательный ученый. Если об ученом можно сказать «гениальный», то он был гениальный ученый. Но в последние годы жизни он испытал некоторое разочарование в возможностях науки. Он понял, что жизнь не отражается полностью в документе, что документ дает только отрывочки жизни, а выдумывать документы нельзя. Поэтому он решил, что художественное творчество может больше правды сказать. Можно выдумать то, что, как он убежден, должно было быть. Это опасный путь — даже для гениального человека. Он убедил себя в том, что Пушкин был влюблен в жену Карамзина. Для этого предположения есть одно основание.
Пушкина мы, как нам кажется, изучили всего, и тот донжуанский список, о котором мы говорили вначале, мы сто раз читали, комментировали, но Пушкин не все там написал. В одном месте он поставил черту. Дальше — еще одна вещь. Пушкинское стихотворение — очень интимное — о том, что ночью он думает о своей жизни:
И с отвращением читая жизнь мою,
Я трепещу и проклинаю.
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк постыдных не смываю.
Тут он оборвал, дальше не публиковал, а дальше шли очень интимные строки. О том, что в эту минуту к нему приходят два видения:
Встают два призрака младые,
Две тени милые, — два данные судьбой
Мне ангела во дни былые;
Но оба с крыльями и с пламенным мечом.
И стерегут... и мстят мне оба.
582
И оба говорят мне мертвым языком
О тайнах счастия и гроба1.
Мы знаем только одну мертвую любовь Пушкина — Ризнич. А кто вторая? Мы не знаем. Надеюсь, что никогда не узнаем. Не нужно слишком много знать, особенно в таких вопросах. Попытка Тынянова «заткнуть» эту дыру чем-то, и почему-то Карамзиной, — это все неубедительно.
Между тем если вернуться к Россет, то для Вяземского, как и для Пушкина, она заполняла то пространство, играла ту роль, которую для Пушкина играла и Карамзина: образованного друга-женщины. Карамзина была для Пушкина другом. Не случайно, умирая, с раной, с пулей, он позвал Карамзину. Из этого тоже делают вывод, что он так ее любил... Нет, у каждого человека есть свой опыт. Мой опыт был довольно тяжелым, я видел, как люди умирают. Как правило, если это солдаты, они ругаются, пока думают, что еще будут жить, а последнее слово всегда — «мама». Сколько людей умерло с этими словами! Потому что люди возвращаются в детство, в беззащитность. А Пушкин был холоден к матери. У нее не было к нему материнского чувства, и у него не было к ней сыновнего. Он вспомнил Карамзину, которая была много старше его. Но вернемся к нашей героине.
В жизни Вяземского Россет сыграла огромную роль. Еще вспомним Гоголя. Вот у нас уже были Пушкин, Лермонтов, Вяземский, Жуковский, который писал ей забавные стихи. Теперь — Гоголь. Гоголь оказался в столице провинциалом. Может быть, его тянуло к Россет, потому что он тоже чувствовал себя украинцем. Они были связаны, конечно, с некоей особой культурой — культурой европейско-русской цивилизованной среды русскоязычной Украины. Душой — украинской, душой, привязанной к этим местам, к этому пространству. Но особенное сближение Гоголя со Смирновой произошло позже.
Смирнова — придворная дама, а потом — жена губернатора, женщина с известным общественным положением, женщина сильная, бурная. Когда однажды в ее присутствии Вигель попробовал вольнодумствовать, она его выгнала. Чтобы понять это — маленький комментарий. Вигель — мы о нем, может быть, еще будем говорить — забавный человек, автор интереснейших мемуаров; если нужно представить эту эпоху в мемуарах, надо брать Вигеля. Но человек запятнанный, злой, он был очень реакционен в 20-е годы, однако когда Николай I умер, он позволил себе в присутствии Смирновой грубо о нем отозваться. При Смирновой, которая могла быть даже резкой с государем, но не могла позволить другим поносить государя, уже скончавшегося; и вопрос был решен: она выгнала Вигеля из дома. Вот эта женщина оказалась для Гоголя тоже важной и в особых условиях.
Гоголь — уже известный писатель, автор повестей и «Ревизора», автор первого тома «Мертвых душ» — человек измученный, тоже скиталец (то в Европе, то в России). Человек, который гордится тем, что все свое имущество он запихивает в маленький дорожный пакетик. Он без денег, но зато —
1 Пушкин А. С. Воспоминание (Когда для смертного умолкнет шумный день) // Пушкин А. С. Т. 3. С. 60. 459.
583
он скиталец, приезжает к знакомым и там живет. Это даже иногда вызывает упреки. Ему нужен дом. и вместе с тем он все время — в чужом доме. У Смирновой он оказывался как бы в некотором суррогате своего дома. Это привлекало, но еще больше его привлекало другое. В этот период, 40-е годы, Гоголь работал над той книгой, которая принесла ему очень много страданий, — над «Выбранными местами из переписки с друзьями».
Почему Гоголь взялся за эту книгу, от которой он потом сам отрекался, которую так ругал Белинский и ругали все? Славянофилы тоже ругали, по сути дела, никто не поддержал его за эту книгу. Гоголя все обвиняли. Белинский говорил обидные вещи. Он говорил, что когда в Европе на человека находит религиозное безумие, он начинает обличать власть, а у нас если находит такое безумие, то человек так подсластит властям предержащим, что уж и им тошно. Это было несправедливо. Но Гоголь знал, что Белинский умирает от чахотки, и ответил ему, по сути дела, очень дружеским письмом.
Гоголю было в эту пору очень нелегко. Но почему он начал писать такую книгу, бросив художественное творчество? Потом считал, что это ошибка, и очень в ней каялся. Но это не было для него случайной ошибкой.
Гоголь был искренним христианином. Хотя христианство его не было очень ортодоксальным, и Белинский это заметил: разве верующий человек будет так бояться дьявола? Нет, не Божье слово, а испуг грешника говорит вами, страх дьявола. Белинский ударил по больному месту. В позиции Гоголя был момент манихейства, представление о силе дьявола. Ведь дьявол, по ортодоксальным представлениям, только допущение, некоторое испытание, он совсем не равен Господу по своей силе. Это был сложный вопрос, и Гоголь очень страдал. Он решил, что сейчас, в это время, надо противостоять темным силам. А какое же это время, почему сейчас?
Понимаете ли, настоящий писатель напоминает прибор, который измеряет потрясения земли. Еще не было ни Февральской, ни Октябрьской революции, ни мировой войны, еще не было страшного XX века, а Гоголь слышал подпочвенные удары. Он видел страшную дорогу и понимал, что надо что-то делать, неясно, что делать, но нельзя ждать, нельзя писать хорошие романы, когда впереди такой ужас. И он написал не роман — обращение к читателям, вопль: как сделать, чтобы не скатиться вниз. Предложения были очень наивными, но страх был настоящим. Эта книга, которую так обругали, была воплем человека, видящим дальше других. Знаете, в гомеровских легендах говорится о том, что когда Трою взяли, то прорицательница (Кассандра) стала пленницей у Агамемнона. Она видела будущее и все преступления, но боги наказали ее тем, что никто ей не верил. Она предсказывала будущее, а ей не верили. Нечто похожее случилось с Гоголем.
Но для нас сейчас важно вот что: в этой странной книге он дважды упоминал Смирнову-Россет и включил два письма к ней. Письма были наивные. Он надеялся, что женщина спасет Россию. Поскольку он верил в роль государства — потом очень смеялись над ним, — он предположил, что это должна быть светская женщина, жена крупного государственного деятеля. То есть надеялся на влияние на мужа и вместе с тем на женское начало, в котором
584
Гоголь видел некоторую надежду России. Вот ход его рассуждений. Все зло в России отчего? Почему воруют государственные деньги? Потому что жены у чиновников — модницы. Как люди могут перестать совершать преступления? Если им будет стыдно перед женами. Женщины — нравственное начало. И такое нравственное начало Гоголь преподал своему читателю устами Смирновой-Россет.
Россет была замечательным человеком — замечательной женщиной и замечательным человеком. Она оставила яркий, ничем не заменимый след в русской культуре.
Благодарю за внимание.
Лекция 5 (1991 г.)
Добрый день!
Продолжим наш разговор о людях, которые в своих жизненных дорогах пересекались с Пушкиным и так или иначе оказывали воздействие на него и часто испытывали на себе его воздействие, отражались в его творчестве или письмах. Это разговор о людях, которые составляют как бы фон, на котором мы более ясно, более выпукло видим те черты поэта, которые иначе для нас остаются только строчками в книге. Среди этих людей мы уже называли и женщин, и мужчин. Были люди, дружески с Пушкиным связанные. Были люди, отношение которых к Пушкину было сложным. Еще мы будем говорить и о врагах Пушкина. Сегодня мы поговорим об интересном человеке, который был и врагом, и другом Пушкина: одновременно одним из предметов напряженной пушкинской ненависти, острых, злых его эпиграмм, и вместе с тем потом стал очень близким другом и принимал участие в важных для Пушкина торжественных событиях — таких, как свадьба с Натальей Николаевной. Речь идет о графе Федоре Толстом.
К первой своей романтической поэме, «Кавказский пленник», Пушкин перебрал несколько эпиграфов. Поэтика эпиграфа была для него всегда важна. Это был как бы вывод, как бы подготовка и суммирование основного образа для читателя. Готовя поэму к печати, Пушкин взял эпиграф из стихотворения своего приятеля князя Петра Вяземского:
Под бурей рока — твердый камень!
В волненьи страсти — легкий лист!2
У Вяземского эта очень важная характеристика относилась к человеку, который был Пушкину уже знаком, — к графу Федору Толстому. Эпиграф не попал в печать, Пушкин снял его. Почему? Вот об этом сейчас придется поговорить.
1 Передача вышла в эфир в 1991 г. Текст лекции публикуется впервые.
2 Вяземский П. А. Толстому//Вяземский П. А. Стихотворения. Л., 1958. С. 114—115.
585
Я думаю, что большинство помнит повесть Льва Николаевича Толстого «Два гусара». Лев Николаевич Толстой — внучатый племянник Толстого-американца, как называли нашего сегодняшнего героя. Почему так, мы еще будем говорить. В одной из ранних своих повестей, «Два гусара», автор столкнул два образа: гусара старого времени, о котором сейчас и пойдет речь, — пьяницу, дуэлянта, развратника, но щедрого, благородного, соединяющего в себе несоединимые человеческие черты — и гусара нового для Л. Толстого времени — европеизированного эгоиста. В этом старом гусаре графе Турбине Толстой соединил свои впечатления о личности человека, о котором сегодня пойдет речь.
Позволим себе одну небольшую цитату. Как вы, вероятно, помните, повесть «Два гусара» начинается с того, что в гостинице говорят о том, что должен приехать знаменитый гусар. Один из жителей этого провинциального города в среде местных помещиков слывет лихим гусаром. Потом мы узнаем, что он никогда не был гусаром, что это его фантазии, что он только хотел быть гусаром, лихим кавалеристом, романтическим дуэлянтом, и ничем не стал. Но тем не менее в душе своей он переживает эту свою несостоявшуюся фантастическую биографию. И тут происходит разговор о прибывшем в провинциальную среду общероссийском герое, человеке совершенно необычного поведения: «Мигунову кто увез? — он. Саблина он убил, Матнева он из окошка за ноги спустил, князя Нестерова он обыграл на триста тысяч. Ведь это какая отчаянная башка, надо знать! Картежник, дуэлист, соблазнитель; но гусар-душа, уж истинно душа»1.
Толстой-американец действительно был известный игрок, и играл далеко не всегда честно. Например, когда Грибоедов включил в «Горе от ума» строки:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом...2 —
то Толстой-американец попросил его исправить вместо «Крепко на руку нечист» — «в картишки на руку нечист», чтобы не подумали, что он ворует носовые платки. Воровать носовые платки для графа и дворянина постыдно, а не очень честно сыграть в карты — это допустимо.
Толстой, который получил прозвание «американец», заслужил его следующим образом. Он отправился в кругосветное путешествие и на корабле повел себя, видимо, совершенно недопустимо. По крайней мере, Пушкин писал о нем:
В жизни мрачной и презренной
Был он долго погружен.
Долго все концы вселенной
Осквернял развратом он.
Но, исправясь понемногу,
1 Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1979. Т. 2. С. 242.
2 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 115.
586
Он загладил свой позор,
И теперь он — слава богу —
Только что картежный вор1.
В послании к Чаадаеву, в более серьезном жанре, Пушкин писал о «философе» иронически:
...философа, который в прежни лета
Развратом изумил четыре части света,
Но, просветив себя, загладил свой позор:
Отвыкнул от вина и стал картежный вор?2
«Картежный вор» — это было, конечно, страшное оскорбление, потому что передернуть в карты можно было, но замечать это было нельзя, и тем более нельзя было называть это своим — таким оскорбительным — именем. Но об отношениях Толстого-американца к Пушкину еще будет своя речь.
Итак, привлекательный и преступный тип. Между прочим, Лев Николаевич Толстой в начале повести, о которой мы говорили, ввел одну, может быть, незаметную для читателя, но очень важную черту. Когда его герой, которой только воображает себя лихим кавалеристом и отчаянным сорви-головой, рассказывает о своих былых проказах и о том, как он якобы тоже сражался на дуэлях и похищал девушек, он, как описывает это Толстой, сел верхом на стул, раскинув ноги, выставив нижнюю челюсть, и заговорил низким голосом. Это все не случайно. Особенно интересно — «сел на стул — спинка вперед».
Я напомню вам одну деталь. У Пастернака в романе «Доктор Живаго» есть эпизод. Офицеры на фронте Первой мировой войны узнают о революции в Петрограде и, энтузиастически обмениваясь известиями о том, какая сейчас начнется жизнь, меняют позы. Как отмечает Пастернак, никто не сидит на стуле правильно. Один сидит именно так, как описано у Толстого: спинкой к животу, свесив ноги. Другой садится на приступочку. То, как человек сидит, как он ходит, — не случайно (между прочим, об этом будет упоминаться и у Льва Толстого: особая кавалерийская походка). Это — жесты свободы. Это жесты выхода за пределы строгого, затянутого в мундир стиля поведения, который присущ парадному Петербургу:
Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит3.
Этому противостоит удаль, нарушение правил. И нарушение правил приобретает характер какой-то дикой бытовой поэзии.
Это, конечно, дикость, когда герой повести Толстого вывешивает своего противника за ноги через окно. Да и, помните, дальше в повести Толстого, когда Турбин играет в карты, крупно играет, и вдруг замечает, что молодой
1 Пушкин А. С. Т. 2. С. 21.
2 Там же. С. 52.
3 Там же. Т. 3. С. 79.
587
человек, совершенно еще не оперившийся офицер, который едет с казенными деньгами, играет с шулером. Шулер обыгрывает его, так что у молодого человека одно будущее — пуля в лоб. Он проиграл казенные деньги. Конечно, честь не позволит ему пойти под суд, быть разжалованным, одно только и остается. И гусар, который вмешивается в ситуацию, требует, чтобы шулер играл с ним. Он сам — шулер, и он обыграет любого шулера. Но шулер не хочет играть — он знает, с кем имеет дело. Тогда гусар решает дело просто: он бьет его по голове и забирает деньги, не играя. Он ворует. При этом он тут же похищает женщину. Вернее, проводит с ней бурный роман, который длится только несколько часов, но который остается для нее на всю жизнь памятью. Вот это сложное сочетание разгула, разврата, безудержного выхода за пределы нормы и вместе с тем некоей широты, поэзии и привлекало к Толстому, которого называли американцем.
Как я вам сказал, называли его американцем за отнюдь не похвальные вещи. Он, как мы уже цитировали Пушкина, «развратом изумил четыре части света», и настолько, что Крузенштерн — известный мореплаватель Крузенштерн, на корабле которого он путешествовал, вынужден был его высадить непонятно где. По одной версии, это была Камчатка, а по другой версии (есть и такая), это была Северная Америка. Толстой, получивший за это прозвание американца, чем очень гордился, появился в Петербурге и окружил себя целой легендой о своих похождениях. При этом и разврат, и дикая удаль были для него отнюдь не чем-то таким, что он готов был скрывать. Это была его поэзия. Он сам про себя рассказывал дикие истории: якобы он где-то, как американец, на каких-то островах, женился на обезьяне, а потом съел ее. Эти фантастические, явно «автоклеветнические» истории он про себя рассказывал. И это было возможно только в том мире, где ореолом была окружена поэзия Байрона, которая тоже поэтизировала преступника.
Вспомните, какие герои у Пушкина: братья-разбойники. Пушкин даже однажды иронически перечислил героев романтических поэм: цыганы, воры, разбойники, ну и честная компания! А позже о герое поэмы «Езерский» Пушкин писал:
Хоть человек он не военный,
Не второклассный Дон Жуан,
Не демон — даже не цыган,
А просто гражданин столичный1.
Все эти романтические герои («второклассный Дон-Жуан», демон, цыган) — это было очень поэтично. И в дикости Толстого-американца была смесь из готовности к преступлениям и готовности к благородству, к необычайной широте натуры. Перед войной 1812 года Толстой был разжалован за дуэль и сослан. Когда Наполеон подошел к Москве, Толстой поступил в армию простым солдатом, в Бородинском сражении проявил чудеса храбрости и выслужил офицерский чин.
Напомню, как Вяземский, друг и приятель Толстого-американца, человек штатский, перед Бородинским сражением вступил в ополчение и исполнял
1 Пушкин А. С. Т. 4. С. 347—348.
588
обязанности адъютанта при Милорадовиче. А надо иметь в виду, что адъютант в те войны — это не то. что мы себе представляем, то есть некий офицер, который при генерале исполняет мелкие поручения. Радио нет, телефона нет, и адъютант — это тот, кто отвозит приказы в самые опасные участки боя. В Бородинском сражении перебили большое число адъютантов. Вяземский проделал этот бой, а после, когда Наполеон занял Москву, решил, что война проиграна, вспомнил, что у него беременная жена, скинул мундир, уехал в свое поместье. Вот это соединение свободы с нежеланием подчиняться дисциплине — это второй полюс. На другом полюсе крайняя дисциплина, крайняя военная упорядоченность, и одно порождает другое.
Итак, Толстой-американец был высажен на некие острова, а потом через всю Сибирь добирался до столицы. По пути он тоже имел приключения. О некоторых он рассказывал, и особенно любил рассказывать о встрече с «мужичком», как он говорил. «Мужичок» очень хорошо пил, но еще лучше пел. И одна из песен запомнилась Толстому своим припевом:
Не грусти, не плачь, детинка,
В рот попала ягодинка,
Авось, проглочу.
При словах «авось, проглочу» он начинал плакать и говорил: «Можете ли вы, граф, оценить это чувство: авось, проглочу».
Нагруженный этими легендами и слухами, Толстой вернулся в столицу и оказался в кругу, составляющем окружение прогрессивной молодежи. По крайней мере, Грибоедов счел возможным отождествить этих людей с членами тайного общества. Когда он говорил, что есть люди, которых «на черный день пасем», то среди них появлялся и «ночной разбойник, дуэлист...». И тут же, как бы извиняя: «Да умный человек не может быть не плутом». Для нас сейчас «умный человек» ничего не означает. Но если мы заглянем в пушкинские рукописи, мы увидим, что, задумав роман, в который войдут декабристы, Пушкин назовет его «Круг умных людей». Сам герой Грибоедова будет о декабристах говорить: «сок умной молодежи». Вспомним и заглавие — «Горе от ума». Умные люди — это прогрессивные люди. По крайней мере, в эпоху «Союза благоденствия» в это верят. И Толстой уж как угодно, но не дурак. Правда, для «Союза благоденствия» было типичным требование, чтобы ум соединялся с высокой нравственностью. Но не все отвечали этим критериям. Толстой, оказавшийся в Петербурге, не менял своего поведения.
Толстой с Пушкиным познакомились в Петербурге. Знакомство это, видимо, произошло в 1819 году и, наверное, было обычным знакомством молодых людей. Встреча с Толстым — это почти всегда означало участие в каком-то кутеже. Толстой не был врагом алкогольных напитков. В его биографии есть и такой эпизод. Однажды Толстой по одному из поводов — Вяземский не указывает, по какому поводу, но предположить можно, — дал зарок больше не пить. И в компании с Денисом Давыдовым и другими известными собутыльниками, которые всю ночь пили, он сидел, выдерживая свое слово. Под утро они сели на узенькие дрожки, Денис Давыдов взял Толстого за талию, потому что иначе на дрожках ехать неудобно, и они поехали по морозной снеговой улице. Вдруг Толстой обернулся и сказал: «Денис, голубчик,
589
дыхни!» Пить не пил (он дал слово), но хоть дыхнули бы на него... К этому анекдоту вспоминается и другой. Толстой вообще был окружен анекдотами. Однажды после большой пьяной ночи хозяин посоветовал Толстому закусочку. Сказал: «Ты ее пожуй, и сразу весь хмель отойдет». «Ну, уж брось, — сказал Толстой, — для чего я всю ночь работал?»
Так вот этого человека, который вел в Петербурге разудалую и отнюдь не нравственную жизнь, который проигрывал большие деньги, который был в кругу, близком к декабристам, пересекавшегося с Катениным, Пушкин считал своим приятелем. В характере Пушкина была необычайная доверчивость. Он был совершенно беззащитен против коварства, а Толстому доставляло удовольствие участвовать в разного рода коварных штуках. Потом Пушкин, который писал в одном из писем, что Толстой явится у него в «Онегине» во всем блеске, не реализовал своего обещания и в соответствующую главу Толстого не ввел, потому что роман «Евгений Онегин» был для него вещью гораздо большего значения, чем личные счеты. Но черты Толстого вошли в образ Зарецкого:
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман... —
как вы помните, судьба его иная, чем у Толстого:
Он отличился, смело в грязь
С коня калмыцкого свалясь,
Как зюзя пьяный, и французам
Достался в плен: драгой залог!1
Это не биографические подробности из жизни Толстого. Но характер похож. Зарецкий фактически устраивает дуэль Онегина с Ленским. И Онегин потому и дерется, что:
«...в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист...
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов... —
и дальше Пушкин включил цитату из Грибоедова:
Но шопот, хохотня глупцов...»
И вот общественное мненье!2
Не случайно, что вместе с Толстым в пушкинскую память вошел и Грибоедов.
Но это было позже, а в Петербурге Толстой оклеветал Пушкина. Пушкин узнал об этом уже на юге, когда ответить немедленной дуэлью он не мог. Толстой же был не только герой различных похождений, но и знаменитый бретер. Когда потом у него одна за другой умирали дочери, то
1 Пушкин А. С. Т. 5. С. 120—121.
2 Там же. С. 124.
590
он вел подсчет, сколько он человек убил на дуэли. Когда число умерших дочерей и число убитых людей сравнялось, он сказал: «Теперь я с Господом квит».
Драться с Толстым — это была почти верная смерть. Но Пушкин к этому готовился. Как мы знаем, еще на юге Пушкин завел себе железную палку, которая должна была развивать мускулы на руке, чтобы рука не дрожала. Попав в Михайловское, он каждое утро стрелял в туз, в карту, тренируясь для дуэли с Толстым. К счастью, судьба сложилась иначе.
Пушкин оказался в Москве в 1826 году, его привезли сразу после коронации нового императора, и состоялась знаменитая встреча Пушкина с Николаем I. После разговора с царем Пушкин тут же послал близкого друга вызвать Толстого на дуэль. События приближались к катастрофической развязке. Но, к счастью, были люди — общие друзья и Пушкина, и Толстого, среди них князь Вяземский и другие, и удалось врагов помирить. Удалось, видимо, добиться того, что Толстой произнес какие-то слова. Мы не знаем, какие, но без этого примирение было бы невозможно. Ведь не только Пушкин написал на Толстого эпиграмму, но и Толстой отплатил Пушкину эпиграммой, в отличие от пушкинской, написанной без поэтического вдохновения, но очень злой:
Сатиры нравственной язвительное жало
С пасквильной клеветой не сходствует нимало.
В восторге подлых чувств ты, Чушкин, то забыл,
Презренным чту тебя, ничтожным сколько чтил.
Примером ты рази, а не стихом пороки,
И вспомни, милый друг, что у тебя есть щеки1.
Это было еще одно оскорбление. Но, так или иначе, все удалось замазать, и уже в конце 1820-х годов Пушкин встречается с Толстым. Толстой слушает чтение одной из поэм Пушкина — «Полтавы». Затем именно Толстой начинает переговоры с родителями Натальи Николаевны Гончаровой и привозит Пушкину известие о том, что родители невесты согласны на брак. Более того, в церкви, когда происходит венчание, он держит над головой Пушкина венец. В этом, правда, как мы теперь видим ретроспективно, было некоторое злое предзнаменование. Но, так или иначе, все очень типично для графа Федора Толстого-американца — человека без границ, с необычайно быстрым переходом из одного состояние в другое. Такова была и личная жизнь этого бурного человека.
Свои многочисленные романы, дуэли Толстой соединил с очень сильной любовью. Но любовь его была тоже необычная: он женился (законно) на цыганке. Причем в серии анекдотов о нем есть и такой, что после долгой ночи непрерывного пьянства он ставил ее на стол и, взяв в правую и левую руку по пистолету, не целясь, простреливал два каблука у нее под пятками. Стрелял он, как вы видите, достаточно хорошо и в пьяном виде. У него были две взрослые дочери, одна из которых обладала замечательным поэтическим талантом, но рано умерла.
1 Русская эпиграмма второй половины XVII — начала XX века. Л., 1975. С. 750.
591
В кругу пушкинских друзей и пушкинских врагов Федор Толстой-американец составляет яркую и неповторимую личность и вместе с тем лицо, связанное с эпохой. Не случайно Лев Николаевич Толстой в «Двух гусарах» отнес этот тип к типу ушедшему. Во вступлении к этой повести Толстой перечислил черты быта отцов и дедов. Для Льва Николаевича это уже ушедшее поколение, современники Пушкина и Дениса Давыдова, люди, которые для того, чтобы подать даме платочек, прыгали из одного угла комнаты в другой, которые убивали друг друга на дуэлях. Это та поэзия европеизированной азиатской жизни, которая была создана Петром и которая уходила в прошлое. Когда на престоле появился гораздо более прозаический Александр II, когда вперед выступили вопросы крестьянской реформы и новое поколение, поколение разночинцев, заменило людей пушкинской эпохи, наступила эпоха, казавшаяся людям пушкинского времени лишенной поэзии. Толстой-американец был созданием этой эпохи и сам эту эпоху создавал.
Благодарю за внимание.
Лекция 6 (1992 г.)
Добрый день!
Мы продолжаем нашу серию бесед о людях, окружавших Пушкина.
Пушкин был человеком, щедрым к дружбе. Он легко, доверчиво знакомился с людьми, был доброжелателен, но на самом деле не был быстрым и расточительным на то, чтобы открывать глубины своего сердца. Он был сдержанным в этих вопросах. Даже несмотря на бурную молодость, в отношениях дружеских (а дружба была для него большой жизненной темой) в нем было некоторое целомудрие, которое соединялось с доверчивостью. Поэтому Пушкину приходилось сталкиваться и с разочарованиями в дружбе — очень горькими в период юности. В этом пестром и разнообразном кругу пушкинских друзей Иван Иванович Пущин занимает совершенно особое место. Не случайно Пушкин, обращаясь к нему, уже находящемуся на каторге, писал:
Мой первый друг, мой друг бесценный!
Действительно, это был первый пушкинский друг. Пушкин в раннем детстве был одиноким мальчиком. Он не пользовался особой симпатией матери. Отец, человек добрый, но легкомысленный, старшим сыном, по сути дела, не занимался. Пушкин в этот свой первый период — ребенок среди книг, как правило французских и совсем не рассчитанных на детское чтение, книг из отцовской и дядиной библиотеки, иногда вытаскиваемых тайком, запрещенных для ребенка. Отсюда, между прочим, в конечном итоге получилась очень
1 Передача вышла в эфир в 1992 г. Текст лекции публикуется впервые.
592
широкая осведомленность Пушкина во французской литературе. И вместе с тем — ребенок, который присутствует при разговорах взрослых, а взрослые на него не обращают внимания. Они не замечают, как он слушает и что он слушает. В доме бывает Карамзин, почти постоянно бывает дядя Василий Львович Пушкин, идут разговоры литературные в первую очередь, но идут разговоры и светские, не всегда рекомендуемые для детских ушей, потому что мужской разговор той поры — это разговор довольно свободный (и политически, и в других отношениях тоже). Вот, по сути дела, мир Пушкина-мальчика.
Не случайно, пожалуй, из ранних его впечатлений о литературе — впечатление о полемике его дяди. Вообще значение дяди для первых шагов Пушкина несколько заслонено для нас тем, что в дальнейшем Пушкин относился к нему со своеобразной добротой, настоенной на чрезвычайной иронии. Василий Львович был действительно смешон в бытовом поведении, в своем желании быть на равных другом людей, гораздо моложе его, и часто делался предметом шуток, почти похожих на издевательства. Но для мальчика этот человек, который обладал одним свойством — чрезвычайной добротой (он одинаков был с племянником-мальчишкой, совершенным ребенком, и с литераторами), это было первым впечатлением. И я не случайно, прежде чем перейти к Пущину, говорю о дяде.
Пущин был, по сути дела, первым ребенком в пушкинском окружении, почти одного с ним возраста. Пущин был на год старше. Вообще, в раннем возрасте год значит много, и в отношениях Пушкина и Пущина навсегда сохранилось и равенство дружбы, и некоторый оттенок заботы старшего о младшем, что поддерживалось и особенностями личности. Характер Ивана Ивановича Пущина был характером взрослого человека, очень рано ответственного и заботливого. Пушкин, с его чрезвычайной вспыльчивостью и эмоциональностью, быстрыми переменами настроения, длительной неуверенностью в себе, был очень раним. Возбуждение и веселье, особенно детское, имеет один опасный момент: когда ребенок, считавший, что вызывает всеобщий восторг, вдруг замечает, что он смеется один, и видит вокруг холодное внимание, — это тяжелая минута. И Пушкину такие минуты доставались. И поэтому равный и вместе с тем чуть-чуть более взрослый по характеру и, главное, выдержанный, спокойный и преданный друг был очень нужен.
Эти свойства — выдержанность, преданность, спокойствие — остались для Пущина определяющими чертами на всю жизнь. Он стал как бы поэтом дружбы, человеком, для которого отвести себе вторую роль и выдвинуть вперед человека, которого он любит, стало естественным. Вообще Пущин был очень естественный человек. В нем никогда не было ничего показного, чем он, между прочим, тоже отличался от Пушкина. Пушкин шел к естественности и шел трудно, ушибаясь и переживая раскаяние. Вообще периоды вспышек и самоудовлетворенности у Пушкина сменялись искренним и глубоким раскаянием. Пущину это было все чуждо, он был ровен — как мы увидим, ровно смел, ровно мужествен. Он был высокого роста и был избавлен от сомнений и того, что мы теперь иногда называем комплексами. Это было ему совершенно чуждо. Вместе с тем он был очень умен. Отсутствие сомнений и неудовлетворенности собою иногда бывает результатом не очень большого
593
ума, не очень ярко развитой личности, но Пущин был умен, ярок, красив, высок. В общем, он обладал всеми качествами для того, чтобы нравиться дамам, быть первым героем, первым в ряду декабристов или же первым в ряду прекрасно делающих карьеру офицеров. Перед ним были открыты самые разные дороги, и на любой из них он мог претендовать на роль лидера. Но у Пущина было еще большое величие души. Он рано понял, что совсем не так обязательно быть первым, что есть более высокие ценности. Вот этим ценностям он, по сути дела, и отдал жизнь.
С Пушкиным Пущин сблизился в первый же день, когда они были приняты министром. Затем в разных высоких инстанциях утверждались списки, кто из кандидатов принят в Лицей, а кто нет, а Пущиных было двое — двоюродные братья Иван и Петр. Их представлял министру дед, испытанный и заслуженный адмирал. Они оба имели право быть принятыми. Но дедушка избрал Ивана Ивановича, потому что семья у будущего пушкинского друга была гораздо больше, и было много девочек. Хотя дед был боевой адмирал, в орденах, израненный, но денег было мало. Он был человеком екатерининской эпохи, дослуживал в Кронштадте главным командиром Кронштадтского порта и генерал-интендантом флота. На жалованье в Петербурге и в Кронштадте было не очень хорошо жить. Поместий больших тоже не было, а потом начались внуки и внучки, и надо было мальчиков пристраивать, а девочек выдавать замуж.
Когда объявили прием в Лицей, никто ведь не знал, что это такое. Лицей — звучное античное название. Предполагалось вначале, что там будут учиться братья императора Александра, потому что либеральное окружение Александра, молодых либералов, пугало, что Александр не имел прямого потомства. У него была внебрачная дочь, но она никаких прав на престол не имела, да и умерла вскоре. Между тем речь шла о будущем императоре. Многие люди задумывались, какими вырастут младшие великие князья, растущие в изоляции при своей матери (которая превращалась как бы в хранительницу павловских традиций), воспитываемые по образцам мелких немецких княжеств. Эти великие князья — какими они будут императорами? О том, что императором будет Константин, не думали. Константин, хотя официально и был наследником, уж очень не хотел быть царем в России.
Так или иначе, Лицей должен был стать местом, где будут воспитываться великие князья. Это обещало в будущем связи, влияние, и к Лицею потянулись родители, которые желали устроить своих детей. Но вскоре выяснилось, что великие князья в Лицей не пойдут, что состав будущих лицеистов совсем не такой уж лестный. В основном это небогатое дворянство, как правило хороших старинных родов, но не те, кто сможет потом оказывать покровительство будущим сановникам. И в Лицей начали попадать дети из семейств «второго ряда». Вот и адмирал Пущин привез туда своих внуков. Пока это все решалось, Пущин и Пушкин стали посещать друг друга. (Между прочим, надо иметь в виду, что в ту пору было принято называть друг друга по фамилиям. В этом был свой оттенок, который сейчас совершенно утрачен.)
Итак, два молодых человека, два мальчика, — с близко созвучными фамилиями, с перспективой в будущем учиться в одном закрытом учебном
594
заведении, а учебное заведение было изолировано от Петербурга, расположено в Царском Селе, и свидания лицеистов с родными были ограничены и затруднены, — познакомились еще до того, как они попали в Лицей. А в Лицее Пущин уже стал близким и доверенным другом Пушкина. Их сближала и разница характеров. Характеры у них действительно были разные, но сближение Пушкина и Пущина было много раз потом подчеркнуто и искренне засвидетельствовано и Пушкиным в его стихах, обращенных к Пущину, и Пущиным, который написал воспоминания о Пушкине, уже отбыв каторгу. При этом надо иметь в виду, что воспоминания Пущина — это самые достоверные и самые лучшие для исследователя, да и просто для читателя, мемуары о Пушкине.
Вообще в Лицее Пущин не блистал. Пущин не блистал никогда. Не блистал ни на лицейских вечеринках, мы не находим его среди авторов на страницах лицейских журналов. Среди лицеистов было модно писать стихи. Кстати, Пушкин далеко не сразу выдвигается среди лицейских поэтов. А Пущин не пишет стихов. Пущин обладал прекрасным слогом, это видно по его письмам и мемуарам, но никогда не избирал для себя завидной участи литератора. Пущин не участвовал и в некоторых лицейских проделках. По крайней мере, в историях амурного характера, которые встречаются в лицейской биографии Пушкина, мы упоминания Пущина тоже не находим. Это не значит, что Пущин был как бы бесцветен.
У него была уже в эту пору очень яркая область интересов, которую он скрывал даже от Пушкина. Причем Пущин не был скрытен, он был очень доверчивый человек, но был умен и не находил удовольствия в болтовне. Несколько забегая вперед, скажем, что на каторге, а потом в ссылке он получил прозвище Маремьяны-старицы. Это было конечно, смешно: красивый, высокий, мужественный мужчина с женским именем Маремьяна. Но Маремьяна — заступница, святая, которая защищает слабых, Пущин и был такой Маремьяной. И этот человек — близкий друг Пушкина, вместе с тем уже от Пушкина отделен чертой. Он — член тайного общества, а Пушкина в тайное общество не берут.
То, что общество существует и что оно тайное, знали все. Это была такая тайна, что когда Михаил Орлов сватался, потом женился, то отец невесты, генерал Раевский, потребовал от будущего жениха не приданого (а Орлов был богат), не чинов, а того, чтобы тот вышел из тайного общества. Значит, вопрос о тайном обществе обсуждался, как приданое при женитьбе. Раевский был, конечно, человек бесспорного благородства, ему, конечно, доверяли, но все-таки тайное общество есть тайное общество. Оказывалось, однако, что оно не совсем тайное. Это была скорее атмосфера мнимой таинственности, приемлемая сразу после Отечественной войны, еще и в 1816—1817 годах, потому что это была теория. Это были разговоры «между Лафитом и Клико». Общество быстро увеличивало свои ряды и одновременно как бы совсем выходило на поверхность, отказывалось от немедленных «кровавых» действий. Но и это был шаг вперед. Заговорили о том, что Россия для революции не готова, что готовить ее надо лет пятнадцать, а может быть, двадцать, и готовить просвещением. Общество оставалось революционным — в конце, в идеале они видели революцию.
595
Надо, кстати, иметь в виду, что слово «революция» ведь тоже имеет разные значения. Впервые оно было использовано французскими астрономами в знаменитой книге «Revolution du globes» — то есть «вращение планет», и обозначало резкие географические перемены, и поэтому когда заговорили о революции применительно к Французской революции, то это была метафора. Естественнонаучное название, которое обозначало явление природы, употреблялось для обозначения резких перемен в человеческой жизни. Предполагалось, что природа и есть норма. Все были руссоистами, все знали, что человек рожден, чтобы жить по законам природы, а природа создает революции. Поэтому слово «революция» не означало еще ни большой крови, ни каких-то эксцессов, тем более отнюдь не означало столкновения честолюбий, партийной борьбы, этической грязи — того, что потом станет так мучительно для следующих поколений, когда окажется, что проблемы этики и политики совсем не так хорошо сходятся, а иногда оказываются несовместимыми. Этого всего не было.
Это была веселая молодость людей, которые только что победили империю великого императора — Наполеона и теперь готовы были победить невежество, отсталость, реакцию. Ведь даже Александр I сказал: «С внешними врагами покончено (имея в виду Наполеона), возьмемся за врагов внутренних». Имел он в виду (это позже «внутренними врагами» стали называть либералов) взяточников, государственных воров, вельмож — как у Грибоедова:
...Старух зловещих, стариков,
Дряхлеющих над выдумками, вздором1.
Вот что имел в виду тогда еще молодой и очень популярный император Александр. На этом этапе для декабристов было совсем не чуждо представление о том, что они начнут революцию и Александр к ним присоединится. Когда Александр получил очень подробные данные о тайном обществе, он все-таки — это достоверно — произнес: не мне их карать, я это затеял.
Но вера в царя гасла. И тогда встал вопрос о том, что надо готовить реальные политические изменения. А как? Просвещением. Надо увеличивать число членов общества. Надо приглашать, затягивать, приручать, привлекать популярных генералов или же людей, близких к руководству страной. Ведь молодые люди были в маленьких чинах, совсем молоденькие, не очень богатые, влияние у них небольшое. Значит, больше членов надо. «Союз благоденствия» становится либеральным, почти легальным обществом.
Пущин занимает в нем видное место, он — на новом этапе. Но период «Союза благоденствия» проходит. Во-первых, потому что очень скоро сведения проникли к царю, к Александру. «Союз» стал слишком заметным. Орлов, который в эту пору имел под своим командованием дивизию и которому угрожала потеря дивизии, требовал решительных действий. Все это кончилось тем, что «Союз» как бы самозакрылся, то есть объявил о роспуске, потому что знали, что правительство имеет о нем сведения.
Последнее собрание было тяжелым, потому что члены общества привыкли верить друг другу, и вдруг оказалось, что среди них есть доносчик,
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 134.
596
а кто — неизвестно. Тогда объявили общество распущенным, а на другой день отменили решение и втайне начали создавать общество заново. Но этот процесс шел очень мучительно и не сразу дал плоды. На севере он вообще затянулся больше чем на полтора года и привел к еще одной особенности: сменился возраст членов. Те, кто основывали первое общество, отошли на второй план. Отошел в эту пору Чаадаев. По сути дела, Николай Тургенев оказался как-то на периферии, появились молодые люди. И опять среди активных членов мы видим Пущина.
При этом потребовались не просто новые люди. Стало ясно, что нельзя ограничиться только военными связями. Нельзя, чтобы заговор включал в себя только людей в мундирах. И еще важно: Россия стонет от злоупотреблений, особенно в суде. Суд кажется черной ямой, поэтому честные люди не идут в судебные должности, там служат гоголевские герои-взяточники. Благородные молодые люди идут в гвардию, где их ждут сражения, дуэли, смелость, благородство, романтика, а также богатые родственники, потому что в гвардии служить дорого. Человек в штатском — человек презренный. Пушкин, забыв, что он сам в штатском, писал Бестужеву, что Грибоедов должен был сделать Молчалина еще и трусом: «Штатский трус в большом свете между Чацким и Скалозубом мог быть очень забавен»1. Пушкин забыл, что Чацкий — тоже штатский, правда очень недавно, помните:
И в женах, в дочерях к мундиру та же страсть! Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?!2
Штатский среди военных будет смешон! Пушкин мучается, что он штатский, а Пущин переходит из военной в штатскую службу и сознательно надевает фрак. Кстати, фрак в эту же пору надевает и Рылеев. В дальнейшем именно Рылеев станет во главе Северного общества. Пущин со свойственной ему скромностью уступит Рылееву эту роль и уедет в Москву.
Пущин — в штатском, он служит в суде, то есть на самой неуважаемой должности, потому что считает, что надо облагородить, надо поднять престиж гражданской службы, ибо именно она соприкасается с народом. Именно оттуда идет главное оскорбление для народной массы. Как всегда, свои убеждения он закрепляет личным примером. Кстати, штатский фрак Рылеева и Пущина — разный. Рылеев поступает в Российско-Американскую компанию — это тоже принципиально. Развитие промышленности, торговли входит в декабристскую программу. Но это служба не позорная, она даже модная, а Пущин берет позорную должность.
Затем дело резко закручивается. Предполагалось, что восстание будет не скоро. И вдруг оказывается, что оно будет очень скоро. Во-первых, резко ухудшаются отношения между правительством и обществом. Все накалено, авторитет Александра потерян. О том, что необходимо переходить к решительным действиям, начинают говорить все более громко. В эту пору Пущин оказывается опять видным деятелем, но опять на вторых ролях. Затем мы сталкиваемся с ним 14 декабря 1825 года. Здесь он занимает особое место.
1 Пушкин А. С. Т. 10. С. 121.
2 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 49.
597
На Сенатской площади собрались далеко не все члены общества. Трубецкой спрятался у матери жены, не явился. Почему так, мы не знаем. Официальная версия — что он был болен. Но на площади нет руководителя. Заметьте, что, несмотря на мороз, офицеры без шуб, в мундирах, и Пущин по старой военной привычке тоже, но во фраке. И одна из решительных минут: на площадь начинают прибывать войска и нельзя сказать, на чью сторону они прибывают. Так, Алексей Орлов приведет свой полк, и он станет ударной силой защиты императора. За это Алексей Орлов потом получит на всю жизнь доверие Николая I. Но движутся и в сторону восставших. Не разобравшись в толчее, в беспорядке, без командования, восставшие открывают огонь. Надо остановить огонь. Офицеры растерялись, не могут подать команды, команду подает человек в штатском — спокойный Пущин. Он спокоен и на площади.
Восстание разгромлено. Он спокойно уходит с площади, залитой кровью (потому что по восставшим стреляли картечью). На другой день его спокойно арестовывают. Он оказывается в Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине, в седьмой камере, там, где когда-то был заключен несчастный царевич Алексей.
Начинается новый этап, наверное самый тяжелый. Не случайно потом декабристы, писавшие многочисленные мемуары, менее всего вспоминали этот период. Они готовы были к каторге, готовы были к казни. Что такое казнь, поэтическая казнь? Толпа народа, гордый человек, эшафот. Другое дело, когда идут длительные допросы, неделями надо ждать в темной камере, без какой бы то ни было связи, известия о том, как идет процесс. А затем выводят в зал, где сидят судьи, или генералы, или бог их знает кто, формального суда-то в России и не было тогда. Приводят друга, Кюхельбекера, и он в полубезумном состоянии. Кюхельбекер — поэт, вдохновенный, очень не стойкий. В глаза Пущину он дает свидетельства, которые могут привести на эшафот. Пущин помнит, что это его друг. Он не возмущается, только твердо повторяет свое показание и отрицает правдивость показаний Кюхельбекера. Потом Кюхельбекер будет рыдать от раскаяния — он был почти безумен.
Пущин был из немногих, сохранивших полное хладнокровие во время следствия. Получил он ужасный приговор. Он был приговорен к смертной казни, по первому разряду. Но все приговоры выносились с таким расчетом, чтобы потом император мог проявить милость. И смертная казнь была заменена Пущину пожизненной каторгой. Каторга длилась десять лет. Затем — ссылка. Ссылку он пережил с необычайным благородством. Опять, как Маремьяна. заботился о других.
В декабристских мемуарах ему неизменно отводится особое — второе, но первое по благородству место. Сохраняя ум и самообладание, Пущин сохранил себя и физически. Он дожил до конца ссылки, вернулся и написал тогда воспоминания о Пушкине.
В списке декабристских имен и в списке друзей Пушкина Пущин занимает особое место. Это — эталон благородства, человек, с честью проживший такую жизнь, которую немногие могли бы выдержать. И в окружении Пушкина — это верный, неизменный «первый друг».
Благодарю за внимание.

Список торрентов темы [2]
Сидеры: 0 | Личеры: 0 | Скачали: 87 | Размер: 331.28 Мб
Информация о торренте
Год издания: 1986
Языки: Русский (Russian)
Продолжительность: 00:32:43
Видео: MPEG1 Video 352x288 (4:3) 25.00fps 1146Kbps [Video]
Аудио: MPEG Audio 44100Hz stereo 224Kbps [Audio]

Дополнительная информация:

Лекция 8

Лекция 8
Добрый день!
Сегодня мы поговорим о поколении людей несколько особого свойства, и я бы просил вас для начала внимательно посмотреть на их лица. Вот знакомые для вас лица — Рылеев, Пестель, Сергей Муравьев-Апостол, Якубович, Волконский, Трубецкой. Вот — менее знакомые лица: Завалишин (тут
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 83.
2 Передача вышла в эфир в 1986 г. Текст лекции публикуется впервые.
400
он с бородой, это уже на каторге), Панов. Вадковский, Анненков, Борисов, Тизенгаузен и многие другие. Посмотрите внимательно. Посмотрите и на Бестужевых — братьев Александра и Николая, на Кюхельбекера, вот он — молодой, а вот он — на каторге, вернее, на поселении после тюрьмы. Эти лица имеют что-то общее. Они не похожи на обычные средние лица людей той поры. И понять то, что их так выделяет, мы сможем, если мы подумаем о том, что это были за люди. При этом я не буду говорить о том, что более или менее известно всем вам. О том, что декабристы были революционерами, что у них были политические программы, что они боролись за уничтожение крепостного права, за конституцию в России, участвовали в восстаниях, в заговорах, пошли на виселицу, на каторгу, в крепость, в тюрьму — в этот вот Петровский завод. Это еще не самая плохая тюрьма, но она была выстроена специально для декабристов. А были до этого люди прекрасно обеспеченные, из богатых семей, перед ними открывалась дорога, перед многими открывалась блестящая карьера. И почему-то они ее оставили и избрали этот трудный путь. Но это все более или менее известно.
Я хотел бы поговорить о другом: что это были за люди в человеческом, в обычном смысле. Представьте себе: все мы, как только читаем «Горе от ума» или в театре видим Чацкого, мы сразу чувствуем, что это — человек декабристского плана. А ведь он нам не показан ни на заседании тайного общества, ни среди единомышленников, да и о политике он мало говорит — несколько слов. По сути дела, мы чувствуем, что он ненавидит крепостное право, но он не говорит об этом. И уж тем более он не говорит о политическом деспотизме, потому что Грибоедов хотел эту пьесу ставить на сцене, но и не только поэтому. Мы сразу чувствуем, что это человек какой-то другой. Он и в гостиной у Фамусова ведет себя не так, как другие люди. То, как себя вел декабрист в гостиной, как он разговаривал с дамами, как он беседовал со своими политическими неприятелями, с людьми, которым он не мог доверять, как вообще он жил, — это и будет нас сейчас интересовать.
Это был особый тип людей, но после 1825 года в русской жизни этот тип стерся. Уже через некоторое время он заменился совсем другими людьми. Точно так же, как если в александровскую эпоху в салоне господствовал гвардейский мундир, то в николаевскую эпоху господствовал зеленый чиновничий фрак, да и офицер уже был другой. Не случайно в «Пиковой даме» Германн сделан инженерным офицером, математиком. Потом пошли совсем другие люди, такие, как Белинский, которые были разночинцами, воспитывались на медные гроши, были полны душевного жара, а вести себя в гостиной не умели — им и руки мешали, и ноги мешали, поэтому они всегда стеснялись, а от стеснительности бывали дерзкими. Это — другое поколение.
Мы сейчас вообще уже трудно себе представляем человека декабристского склада. Когда мы читаем и Пушкина, и Грибоедова, и Рылеева, мы очень многого не понимаем, очень многого. Потому что эти произведения обращены, в значительной мере, к единомышленникам, к тем, кто понимает с полуслова. Для того чтобы мы понимали эти произведения, нам надо кое о чем подумать, поговорить. И не только для того, чтобы понимать, но и потому, что это был замечательный тип человека.
401
Мы сейчас говорим об охране памятников, восстанавливаем или сохраняем камни, это очень важно — здания, но культура создает не только здания, картины и книги. Она создает людей. И точно так же, как можно уничтожать, разрушать здания, можно разрушать человеческие типы с их завоеваниями человеческого достоинства, благородства, знаний. Это тоже нуждается в реставрации, в сохранении, в знании, и поэтому нам стоит задуматься над тем, что же это был за человек — человек декабристской эпохи.
Он просуществовал в России относительно недолго, с 1815 до 1825 года, а потом этот тип сохранился в Сибири, потому что каторга, ссылка, тюрьмы — это такой своеобразный холодильник. Когда в 1850-е годы была амнистия и уцелевшие старые декабристы начали возвращаться, то для людей типа Толстого это было целое открытие. Это были совершенно другие люди. Толстой начал писать роман о декабристах. Начинается он с того, что старик и жена его возвращаются из Сибири, пройдя и каторгу, и ссылку, и все. Возвращаются и их взрослый сын, и взрослая дочь. Там есть замечательные слова — то, что поразило Толстого в этом поколении в быту. Толстой заставляет жену сказать своему старому, уже много перенесшему мужу, следующие слова: наш сын, «что он сделает, я могу предвидеть, но ты еще можешь удивить меня». Так она говорит о нем. А вот что Толстой говорит о ней. Совершенно поразительная вещь. Он говорит, что эта женщина, которая перенесла такие тяготы, и была в Сибири (я пересказываю своими словами), о ней никто бы не мог подумать, что она может быть с грязным воротничком (но это мы еще понимаем), она всегда собранна, но далее такая фраза: «нельзя было себе представить... чтобы она спотыкнулась»1. Вот это уж нам совсем непонятно, поскольку мы не связываем владения своим телом с душевным самообладанием. Для этого поколения — это было так. Они были изящны, умели не только переносить неслыханные тяготы, но сохранять при этом высокое человеческое достоинство.
Позже Сибирь поглотила многих мучеников, да и не только Сибирь. Люди следующего поколения — поколение Добролюбова, талантливые разночинцы, дети священников. Эти люди очень рано сгорели, двадцать пять — двадцать восемь лет — вот их возраст. Они были нищими, и очень многие из них спились, как Николай Успенский, который умер под забором, как Решетников. А декабристы в Сибири, в страшных условиях, не спились. Более того, они принесли в Сибирь культуру, воспитали целое поколение, вокруг себя свет зажгли. Не тьма их поглотила, а они победили тьму. Знаете, как сказано: «и свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1, 5). Тьма их не объяла.
Об этих людях стоит поговорить. Но надо иметь в виду, что это были люди, со всеми человеческими недостатками, с человеческими страстями, — страстей у них было много, и далеко не все всегда видели в них положительный пример. Вот, вспомним, что говорит Пушкин о Чацком. Очень рано, в 1825 году, еще до восстания, Пушкин отказывает Чацкому в уме. Он говорит, что Чацкий не умный человек, Чацкий — «добрый малый», то есть простой человек. «Первый признак умного человека — с первого взгляду знать,
1 Толстой Л. Н. Декабристы //Толстой Л. Н. Собр. соч.: В 22 т. М., 1979. Т. 3. С. 364.
402
с кем имеешь дело». С кем говорит Чацкий, перед кем он расточает свой сарказм, свой протест, свой гнев? Перед Фамусовым, перед Скалозубом? Непростительно!
Это очень интересно. Пушкину уже в 1825 году человек этого типа кажется говоруном. Он слишком много говорит. Правда, это ярче всего проявляется в раннем этапе декабризма, в эпоху «Союза благоденствия». Конспираторы Северного и Южного обществ уже не ораторствуют на балах, но все-таки декабристы говорят много. Они много говорят между собою, говорят в салонах; в отличие от последующих революционеров, они разговорчивы на следствии. И это не случайно, это их особая черта.
Это люди, для которых слово есть первое дело. Это люди, которые появились в молчащей стране. До этого Россия знала очень просвещенных людей. Но просвещенный человек, даже передовой, вполне либеральный, который знал, что крепостное право — это варварство, который хотел бы жить, как европеец, был твердо убежден: в книге пишут одно, а в жизни — другое. Когда он с пером в руках, он — противник рабства, но когда он в своей жизни организует собственный быт, он знает, что плетью обуха не перешибешь. И у него два стиля жизни: один — высокий, культурный, философский, письменный, европейский (он, как правило, пишет по-французски в этом случае), а другой — когда он разговаривает со своими крепостными. Очень ядовито писал позже Денис Давыдов:
А глядишь: наш Мирабо
Старого Гаврило
За измятое жабо
Хлещет в ус да в рыло;
А глядишь наш Лафает,
Брут или Фабриций
Мужика под пресс кладет
Вместе с свекловицей1.
Отсюда стремление крепостническую практику заменить изящными словами, как помещик Пеночкин у Тургенева, который не говорит «выпороть», а говорит: «Насчет Федора... распорядиться»2. Так возникало двоемыслие. Это поражало европейских путешественников. Они видели в Петербурге, в Москве подлинных европейцев, и вдруг замечали, что в задней комнате — совсем другая жизнь, совсем другой быт и совершенно иное лицо у этих европейцев. Или же те, которые хотели жить по своим убеждениям, быстро ломаются или уезжают за границу, как сын петровского ближайшего человека граф Головкин уехал, говоря, что не вернется, пока в России есть поговорки: «Без вины виноват» и «Все государево и все Божье». Другие становились чудаками. В Москве было много чудаков, которые вели странный образ жизни (один на лошадь очки надел, другой ездил в серебряной карете), чтобы как-то замазать эту разницу между теорией и жизнью.
1 Давыдов Д. Современная песня //Давыдов Д. Стихотворения. Л., 1984. С. 116.
2 Тургенев И. С. Бурмистр // Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. М., 1979. Т. 3. С. 126.
403
Вернувшись из заграничных походов, молодые люди, которые с детства уже усвоили высокий строй мыслей и высокие жизненные идеалы, с детства хотели быть русскими римлянами (я уже говорил как-то, что Муравьев не танцевал, пока не узнал, что римляне тоже танцевали в детстве), вернувшись, они захотели свои идеи сделать стилем жизни. И первое, что сделалось странным в этих людях, то, что они в быту, в обычной жизни — в салоне, в комнате, разговаривая с дамами, — ведут себя, как римляне. Прежде всего, они говорят все, что думают, и говорят литературно, книжно. Помните, как Фамусов говорит о Чацком: «Что говорит! и говорит, как пишет!»1 Он говорит, как будто выступает в палате общин, а говорит-то он в салоне у Фамусова, в Москве, среди московских отставных бригадиров — самой отсталой, самой заматеревшей части русского общества.
Декабрист — прежде всего проповедник, с этого начинается. Он говорит в обществе. Федор Глинка, один из активных и исключительно благородных людей, бессребреник, практически нищий (а гвардии полковник, весь в орденах, боевой офицер, писатель хороший, из семьи Глинок — это была замечательная семья), для себя прямо записывает на листочке: греметь на балу против Аракчеева, военных поселений, нелепых финансовых реформ. Он идет на бал, как на кафедру.
И действительно, молодые люди поразили в 1816, в 1818 году своих современников. Они являлись на балы не затем, чтобы танцевать. Вообще, веселиться им казалось недостойным: не то время, чтобы веселиться в России, пускай танцуют пустые люди. Они приходят на бал, не отстегивая шпаг: или же в углу говорят об Адаме Смите, или же начинают проповедовать. Княгиня в «Горе от ума» жалуется: «Танцовщики ужасно стали редки»2. Помните такую сцену, уже ироническую: Чацкий в жару проповедует, оглянулся — молодежь усердно вальсирует, старики разбрелись по карточным столам? И игра в карты, и танцы унижают благородного человека.
Уже Пушкину смешно, что Чацкий проповедует. Мы тоже с некоторой улыбкой говорим о том, как Федор Глинка конспектировал, что же он будет проповедовать на балах. Потом мы, меряя следующими этапами революционного движения, говорим, что это была еще детская стадия. Вяземский позже, когда будут судить и приговаривать к виселице за разговоры о том, как поступить с царем после революции (казнить или нет), будет упрекать правительство, потому что все это были лишь слова! Никто же никаких террористических актов не предпринимал. Как можно казнить за слова — bavardage atroce! (кровожадная болтовня!), говорил Вяземский, вот и все.
Это была не просто болтовня. Дело в том, что когда среди молчания заговорили, то эта так называемая болтовня была актом создания общественного мнения. Недаром Чацкий говорит: «Да нынче смех страшит и держит стыд в узде»3. Когда человека, который мог бы и сподличать, «держит стыд в узде», это значит, что проповедь не пропадает даром. Действительно, Федор Глинка проповедует на балу, но тут же, на балу, он разглашает случаи
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 37.
2 Там же. С. 83.
3 Там же. С. 36.
404
крепостнических злоупотреблений. Тут же он организует подписки для выкупа или крепостного поэта, или крепостного скрипача. Он все время занят тем, чтобы как можно больше людей вовлечь в общественную деятельность. И люди опасаются этого слова.
Николаевская эпоха отличалась от декабристской бесстыдством, потому что люди потеряли стыд, потеряли боязнь общественного мнения. Общественного мнения не было. Когда позже Александр II уволил в отставку Клейнмихеля, то он говорил, что вынужден так сделать из-за общественного мнения. Клейнмихель — ужасно подлая фигура — выкормыш Аракчеева, затем пристроился к Бенкендорфу, а затем к самому хлебному делу — к строительству дорог в России, и даже имел отношение к строительству железной дороги Петербург — Москва. Когда он поссорился с известным остряком Меньшиковым и вызвал его на дуэль, то Меньшиков сказал: зачем, граф, стреляться, давайте бросим жребий, кому выпадет смерть, пускай сядет в вагон дороги, которую вы построили, и поедет по дороге из Петербурга в Москву — смерть обеспечена. Клейнмихель был возмущен словами царя: что еще за общественное мнение! Разве у государя своего мнения нет? Зачем общественное мнение — достаточно царского мнения!
Так думали люди николаевской эпохи. И действительно, никогда взяточничество и все виды мародерства не приобретали таких размеров. Белинский говорил, что государство превратилось в огромную корпорацию воров (еще прежде Фонвизин замечал: кто может — грабит, кто не может — ворует). Это бесстыдство явилось следствием задушенности общественного мнения.
А декабристы создавали общественное мнение. Они были насмешливы. Вот Чацкий, он все время смеется, и помните, как старуха Хлестова говорит:
Кто этот весельчак?
Из звания какого?
Какой тут смех?
Над старостью смеяться грех1.
Он издевается. Он видит вокруг себя людей, которые, как скажет Якушкин, отстали на сто лет, и бросает им в лицо свою бескомпромиссную истину.
Отсюда — любопытная вещь: мы считаем, что политический заговорщик должен прятаться, прятать свои политические взгляды, быть конспиратором. Однако вот, например, молодой Сергей Тургенев. Тургеневых — четыре брата, замечательная семья, старший Андрей рано умер, и старшим остался Александр; следующие — декабрист Николай и рано умерший Сергей. Очень талантливый человек, Сергей сошел с ума, когда Николая приговорили к смертной казни. Николая не казнили, потому что он был в Англии, он эмигрировал. Пронесся слух, что Англия его выдала, и Пушкин написал очень горькие стихи о море:
На всех стихиях человек — Тиран, предатель или узник2.
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 88.
2 Пушкин А. С. К Вяземскому («Так море, древний душегубец...») // Пушкин А. С. Т. 2. С. 331.
405
Но Николая Тургенева не выдали, а Сергей сошел с ума и вскоре умер.
Молодой Сергей Тургенев прямо пышет свободолюбием. Именно он впервые подсказал Пушкину идею оды «Вольность», хотя был моложе Пушкина. Сергей Тургенев открыто высказывает свои взгляды. Стоило только Карамзину выразить свои умеренные взгляды, и он уехал в Турцию на свой дипломатический пост, не простившись с Карамзиным. Старший брат, либерал, хороший человек, умеренный, не революционный, уговаривает Сергея быть «потише»: не нужно так много говорить. А заговорщик, декабрист Николай Тургенев возражает: не затем мы усвоили передовые взгляды, чтобы их скрывать. Их надо выставлять! Пусть им будет стыдно. Пусть знают, кто мы!
Декабрист держится вызывающе. Он не прячется, он и прическу особую носит: у него длинные волосы (ну, если он офицер — тогда другое дело). Он ведет себя не так, как должен вести себя заговорщик. И это создает в России особую атмосферу.
Тайные общества до 1821 года, собственно говоря, совсем не тайные. Когда Михаил Федорович Орлов решил жениться, то будущий тесть, генерал Раевский, говорил с ним не о приданом, не о капиталах, а о другом — что если женишься, надо выйти из тайного общества. Но все-таки не спас... Правда, старшая дочь Раевского не пострадала, а младшая, Мария, став женой генерала Волконского, поехала за ним в Сибирь.
Итак, декабрист держится открыто, вызывающе. Это — Чацкий, и не случайно противостоит ему Молчалин, бессловесный:
А впрочем он дойдет до степеней известных,
Ведь нынче любят бессловесных1.
Вы видите фотографию постановки МХАТа. Чацкого играет Василий Качалов (это, видимо, был лучший Чацкий), а Молчалина — Подгорный. В позах вы видите характеры. Чацкий держится непринужденно и насмешливо, Молчалин угодливо изогнут. В их фигурах видны разные темпераменты и разные жизненные установки. Качалов очень хорошо передавал сложное противоречие в личности Чацкого, то есть в личности декабриста: соединение насмешливости, критичности и лиризма, патетического энтузиастического начала. Он был в одном лице и саркастический критик, и утопический мечтатель.
Молчалин же в исполнении Подгорного — чиновник, пока еще маленький, но он «дойдет до степеней известных». Молчалин — фигура, у которой большое будущее и даже имелись некоторые реальные прототипы. Думаю, что Грибоедов имел в виду Сергея Уварова.
Уваров был талантливый человек, очень талантливый и знающий, но сперва без каких-либо карьерных перспектив, хотя имел все, что требуется в александровскую эпоху от бюрократа: «прогрессизм», европеизм, изящество (Александр не любит таких азиатских медведей, реакционеров, — эти не делают карьеры), прекрасный французский язык, вообще знание иностранных языков. Уваров европеец, его можно показать в Европе. Он беспринципен: сегодня он атеист, завтра при дворе мода на благочестие — и он закатывает
1 Грибоедов А. С. Горе от ума. С. 27.
406
глаза. Правда, все-таки недостаточно энергично — не выдержал, ушел в отставку. Он женится на пожилой и некрасивой девушке, но отец ее — министр просвещения, и он, молодой человек, делается президентом Академии наук! Затем он — возле Карамзина. Потому что Карамзин бескорыстен, благороден, и все, кто около Карамзина, наверное, думают, что и они тоже бескорыстные и благородные! Уваров — друг Жуковского. Он — в литературных кругах, пока это нужно, а потом вдруг сменилась обстановка, и мы его видим в следственном комитете по делам декабристов. Николай Тургенев — его приятель, а он его приговаривает к смертной казни. И Вяземский рассказывал, что видел петербургской белой ночью фантасмагорическое явление: Александр Тургенев (они с Уваровым — старые друзья) идет под руку с Уваровым по Невскому проспекту и с горестным недоумением смотрит ему в лицо. Потом они разошлись.
Позднее Уваров — министр просвещения при Николае, автор формулы «православие, самодержавие, народность». Затем — враг и гонитель Пушкина, распространяет в салонах разговоры о том, что пушкинская «История Пугачева» — вещь возмутительная. Очень может быть, что он вообще причастен к пушкинской дуэли. В общем, благородный по внешности, европеец по манерам, грязный человек. Он сначала — александровский чиновник, потом — николаевский чиновник, а потом, если бы дожил до реформ, наверное, был бы реформатором. Он — чиновник. У него нет убеждений. Это — Молчалин.
У Чацкого есть убеждения, и это тоже новое явление. Но человек с убеждениями не только занимается тем, что пропагандирует свои идеи или дерзко говорит. Он еще и просто живет: читает книжки, любит женщин, женится. И об этом мы немножко поговорим в следующий раз.
Благодарю за внимание.


Файлы раздачи:

1. 2005.09.13. 17-48. Культура. Ю.Лотман. Лекция 08. (sl).mpg, 330.91 Мб
2. 2005.09.13. 17-48. Культура. Ю.Лотман. Лекция 08. (sl).txt, 1.10 Кб
3. snapshot20090713042852.jpg, 21.09 Кб
4. snapshot20090713042937.jpg, 21.54 Кб
5. snapshot20090713043004.jpg, 15.20 Кб
6. snapshot20090713043011.jpg, 15.24 Кб
7. snapshot20090713043018.jpg, 15.63 Кб
8. snapshot20090713043026.jpg, 16.97 Кб
9. snapshot20090713043032.jpg, 16.36 Кб
10. snapshot20090713043041.jpg, 17.45 Кб
11. snapshot20090713043050.jpg, 19.06 Кб
12. snapshot20090713043055.jpg, 19.18 Кб
13. snapshot20090713043102.jpg, 18.35 Кб
14. snapshot20090713043114.jpg, 17.01 Кб
15. thumbs20090713042914.jpg, 161.78 Кб

Размер: 331.28 Мб
Сидеры: 0 | Личеры: 0 | Скачали: 50 | Размер: 906.77 Мб
Информация о торренте
Год издания: 2012
Языки: Русский (Russian)
Продолжительность: 44 м.
Видео: Видео
Идентификатор : 224 (0xE0)
Формат : MPEG Video
Версия формата : Version 2
Профиль формата : Main@Main
Параметр BVOP формата : Да
Параметр матрицы формата : Выборочная
Продолжительность : 44 м.
Вид битрейта : Переменный
Битрейт : 2413 Кбит/сек
Максимальный битрейт : 15,0 Мбит/сек
Ширина : 704 пикселя
Высота : 576 пикселей
Соотношение сторон : 4:3
Частота кадров : 25,000 кадров/сек
Стандарт вещания : PAL
Цветовое пространство : YUV
Субдискретизация насыщенности : 4:2:0
Битовая глубина : 8 бит
Метод сжатия : С потерями
Бит/(Пиксели*Кадры) : 0.238
Размер потока : 761 Мбайт (91%)
Аудио: Аудио
Идентификатор : 192 (0xC0)
Формат : MPEG Audio
Версия формата : Version 1
Профиль формата : Layer 2
Продолжительность : 44 м.
Вид битрейта : Постоянный
Битрейт : 192 Кбит/сек
Каналы : 2 канала
Частота : 48,0 КГц
Метод сжатия : С потерями
Размер потока : 60,5 Мбайт (7%)

Дополнительная информация:

90 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ЮРИЯ ЛОТМАНА. "Пространство Юрия Лотмана"
Пространство Юрия Лотмана
Документальный фильм (Россия, 2012).
Режиссер Генрих Зданевич.
Сценарий Яна Сафарова.
Имя Юрия Лотмана окружено тайной. Он был ученым, мыслителем и философом, искателем новых путей в науке, блестящим лектором и великолепным педагогом, человеком неординарным и ярким. Он родился в Петрограде, но большую часть жизни прожил в Эстонии, в Тарту, где возглавлял кафедру русской литературы Тартуского университета, там к нему пришла всемирная слава.
Лотман был более известен как исследователь творчества Пушкина, но главным делом его жизни стала семиотика – наука о знаках и знаковых системах. В годы, когда Юрий Лотман начал заниматься семиотикой, эта наука находилась практически под запретом в СССР, но именно в Тарту он смог основать знаменитую тартускую семиотическую школу.

Файлы раздачи:

1. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (02).png, 473.35 Кб
2. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (03).png, 470.64 Кб
3. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (04).png, 446.65 Кб
4. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (05).png, 397.54 Кб
5. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (06).png, 287.83 Кб
6. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (07).png, 207.23 Кб
7. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (08).png, 424.48 Кб
8. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (09).png, 428.23 Кб
9. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (10).png, 464.32 Кб
10. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (100).png, 187.97 Кб
11. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (101).png, 70.16 Кб
12. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (102).png, 355.78 Кб
13. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (103).png, 507.72 Кб
14. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (104).png, 557.36 Кб
15. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (105).png, 548.17 Кб
16. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (106).png, 280.01 Кб
17. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (107).png, 210.09 Кб
18. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (108).png, 506.80 Кб
19. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (109).png, 319.79 Кб
20. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (11).png, 380.27 Кб
21. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (110).png, 519.77 Кб
22. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (111).png, 408.85 Кб
23. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (112).png, 524.52 Кб
24. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (113).png, 242.38 Кб
25. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (114).png, 230.57 Кб
26. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (115).png, 314.40 Кб
27. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (116).png, 248.52 Кб
28. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (117).png, 417.83 Кб
29. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (118).png, 423.05 Кб
30. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (119).png, 250.13 Кб
31. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (12).png, 524.37 Кб
32. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (120).png, 512.31 Кб
33. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (121).png, 248.63 Кб
34. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (122).png, 503.14 Кб
35. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (123).png, 232.19 Кб
36. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (124).png, 242.24 Кб
37. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (125).png, 248.93 Кб
38. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (126).png, 279.71 Кб
39. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (127).png, 531.43 Кб
40. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (128).png, 449.81 Кб
41. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (129).png, 435.78 Кб
42. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (13).png, 163.76 Кб
43. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (130).png, 506.13 Кб
44. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (131).png, 443.99 Кб
45. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (132).png, 500.53 Кб
46. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (133).png, 493.44 Кб
47. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (134).png, 366.95 Кб
48. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (135).png, 514.83 Кб
49. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (136).png, 467.94 Кб
50. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (137).png, 407.71 Кб
51. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (138).png, 123.07 Кб
52. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (139).png, 520.31 Кб
53. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (14).png, 482.36 Кб
54. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (140).png, 92.00 Кб
55. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (141).png, 107.37 Кб
56. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (142).png, 125.52 Кб
57. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (143).png, 237.67 Кб
58. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (144).png, 58.67 Кб
59. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (145).png, 141.16 Кб
60. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (146).png, 86.51 Кб
61. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (147).png, 49.33 Кб
62. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (148).png, 242.08 Кб
63. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (149).png, 250.01 Кб
64. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (15).png, 458.39 Кб
65. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (150).png, 229.67 Кб
66. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (151).png, 207.88 Кб
67. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (152).png, 448.19 Кб
68. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (153).png, 95.65 Кб
69. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (154).png, 262.04 Кб
70. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (155).png, 251.16 Кб
71. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (156).png, 453.46 Кб
72. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (157).png, 403.39 Кб
73. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (158).png, 503.71 Кб
74. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (159).png, 512.20 Кб
75. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (16).png, 220.33 Кб
76. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (160).png, 492.66 Кб
77. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (161).png, 293.16 Кб
78. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (162).png, 258.21 Кб
79. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (163).png, 206.64 Кб
80. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (164).png, 464.22 Кб
81. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (165).png, 154.98 Кб
82. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (166).png, 165.81 Кб
83. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (167).png, 217.28 Кб
84. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (168).png, 326.64 Кб
85. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (169).png, 234.07 Кб
86. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (17).png, 371.02 Кб
87. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (170).png, 574.58 Кб
88. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (171).png, 102.42 Кб
89. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (172).png, 102.42 Кб
90. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (173).png, 524.57 Кб
91. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (174).png, 378.40 Кб
92. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (175).png, 476.39 Кб
93. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (176).png, 466.86 Кб
94. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (177).png, 359.22 Кб
95. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (178).png, 418.43 Кб
96. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (179).png, 513.89 Кб
97. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (18).png, 148.90 Кб
98. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (180).png, 500.21 Кб
99. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (181).png, 428.16 Кб
100. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (182).png, 239.61 Кб
101. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (183).png, 351.85 Кб
102. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (184).png, 528.98 Кб
103. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (185).png, 471.97 Кб
104. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (186).png, 476.50 Кб
105. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (187).png, 200.83 Кб
106. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (188).png, 314.19 Кб
107. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (189).png, 205.35 Кб
108. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (19).png, 90.77 Кб
109. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (190).png, 505.22 Кб
110. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (191).png, 507.98 Кб
111. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (192).png, 467.20 Кб
112. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (193).png, 168.79 Кб
113. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (194).png, 501.98 Кб
114. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (195).png, 478.19 Кб
115. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (196).png, 338.89 Кб
116. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (197).png, 522.99 Кб
117. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (198).png, 391.36 Кб
118. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (199).png, 351.79 Кб
119. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (20).png, 477.32 Кб
120. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (200).png, 129.94 Кб
121. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (201).png, 140.46 Кб
122. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (202).png, 175.28 Кб
123. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (203).png, 109.47 Кб
124. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (204).png, 25.27 Кб
125. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (21).png, 455.31 Кб
126. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (22).png, 448.38 Кб
127. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (23).png, 282.21 Кб
128. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (24).png, 415.52 Кб
129. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (25).png, 126.58 Кб
130. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (26).png, 556.93 Кб
131. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (27).png, 136.56 Кб
132. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (28).png, 234.58 Кб
133. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (29).png, 401.18 Кб
134. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (30).png, 314.71 Кб
135. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (31).png, 325.92 Кб
136. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (32).png, 358.25 Кб
137. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (33).png, 318.22 Кб
138. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (34).png, 592.93 Кб
139. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (35).png, 371.16 Кб
140. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (36).png, 359.82 Кб
141. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (37).png, 257.27 Кб
142. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (38).png, 295.61 Кб
143. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (39).png, 292.22 Кб
144. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (40).png, 274.77 Кб
145. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (41).png, 282.99 Кб
146. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (42).png, 369.55 Кб
147. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (43).png, 320.45 Кб
148. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (44).png, 428.25 Кб
149. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (45).png, 126.98 Кб
150. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (46).png, 343.01 Кб
151. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (47).png, 229.22 Кб
152. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (48).png, 547.74 Кб
153. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (49).png, 355.64 Кб
154. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (50).png, 261.25 Кб
155. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (51).png, 315.63 Кб
156. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (52).png, 394.01 Кб
157. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (53).png, 419.29 Кб
158. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (54).png, 297.75 Кб
159. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (55).png, 267.48 Кб
160. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (56).png, 353.49 Кб
161. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (57).png, 501.00 Кб
162. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (58).png, 113.11 Кб
163. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (59).png, 220.43 Кб
164. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (60).png, 555.11 Кб
165. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (61).png, 511.06 Кб
166. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (62).png, 237.46 Кб
167. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (63).png, 328.56 Кб
168. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (64).png, 113.26 Кб
169. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (65).png, 321.99 Кб
170. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (66).png, 317.78 Кб
171. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (67).png, 348.30 Кб
172. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (68).png, 330.35 Кб
173. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (69).png, 250.66 Кб
174. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (70).png, 276.54 Кб
175. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (71).png, 238.68 Кб
176. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (72).png, 253.22 Кб
177. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (73).png, 253.20 Кб
178. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (74).png, 235.66 Кб
179. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (75).png, 252.71 Кб
180. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (76).png, 517.21 Кб
181. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (77).png, 83.91 Кб
182. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (78).png, 484.96 Кб
183. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (79).png, 247.51 Кб
184. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (80).png, 185.26 Кб
185. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (81).png, 430.93 Кб
186. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (82).png, 577.80 Кб
187. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (83).png, 507.77 Кб
188. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (84).png, 441.76 Кб
189. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (85).png, 496.49 Кб
190. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (86).png, 422.37 Кб
191. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (87).png, 501.94 Кб
192. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (88).png, 272.18 Кб
193. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (89).png, 254.46 Кб
194. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (90).png, 471.16 Кб
195. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (91).png, 415.20 Кб
196. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (92).png, 484.97 Кб
197. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (93).png, 559.07 Кб
198. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (94).png, 521.47 Кб
199. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (95).png, 552.68 Кб
200. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (96).png, 492.47 Кб
201. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (97).png, 532.54 Кб
202. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (98).png, 473.52 Кб
203. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl) (99).png, 459.38 Кб
204. x1/2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl).png, 118.69 Кб
205. 2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl).mpg, 838.03 Мб
206. 2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl).txt, 2.88 Кб

Размер: 906.77 Мб
(sl) http://tvtorrent.ru © ® ЦМ. Цифровая медиатека (sl) http://www.facebook.com/groups/179506695461275/ http://www.youtube.com/user/YankoNews/videos
slls
Релизер

 
Ответ № 1 | Кому: Всем | Отправлено: 10/02/2010 18:40:45
Беседы о русской культуре. Телевизионные лекции

Санкт-Петербург «Искусство—СПБ» 2005
УДК 316.7
ББК 71/79
Л80
Научный редактор Л. Н. Киселева
Составление и подготовка текста Л. Н. Киселевой, Т. Д. Кузовкиной, Р. С. Войтеховича
Материалы для первопубликаций предоставлены М. Ю. Лотманом
Художник С. Д. Плаксин
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена какими бы то ни было средствами
без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© «Искусство—СПБ», 2003
© М. Ю. Лотман, наследник, 2003
© Л. Н. Киселева, Т. Д. Кузовкина, Р. С. Войтехович, составление, 2003
© С. Д. Плаксин, оформление, 2003
ISBN 5-210-01575-0
Содержание
От составителей ...........................................................5
ВОСПОМИНАНИЯ. БЕСЕДЫ. ИНТЕРВЬЮ
Творческая индивидуальность ученого
He-мемуары ............................................................8
Двойной портрет.......................................................52
Николай Иванович Мордовченко. Заметки о творческой индивидуальности ученого .........68
Последний экзамен, последний урок. Несколько слов о Романе Осиповиче Якобсоне ..... .....74
[О Натане Эйдельмане] .................................................77
«У всех была разная война...» ...........................................78
«Жить только в Тарту» .................................................79
Город и время ......................................................... 84
Наука в современном мире
Ответы на анкету «Вопросов литературы» ................................91
Семиотика и литературоведение .........................................92
Семиотика и сегодняшний мир ..........................................98
Как говорит искусство? ................................................ 101
Этот трудный текст..................................................... 105
Люди и знаки ........................................................ 107
Что дает семиотический подход?........................................ 113
Объект семиотики — культура ......................................... 115
Разговор о пространстве ............................................... 117
Ответы на вопросы корреспондента «Литературной газеты»............... 121
[О современном состоянии пушкинистики] ............................... 123
Тревоги, надежды, работа.............................................. 128
Пушкиноведение: вернуться к академизму .............................. 129
Пушкин 1999 года. Каким он будет? .................................... 131
Реабилитация совести .................................................. 141
«Чем длиннее пройден путь, тем меньше вероятностей для выбора» ....... 144
О судьбах «тартуской школы».......................................... 146
«Будем работать для будущего!»
Воспитание души...................................................... 158
Итоги олимпиады ..................................................... 160
Готовимся к новому приему............................................ 162
Два слова новым студентам ............................................ 163
Чему же учатся люди.................................................. 165
Университет, учитель, НТР............................................. 168
Учитель на пороге XXI века ........................................... 174

620
Неюбилейные признания ...............................................180
Беседы с профессором Лотманом .......................................183
Великие собеседники
Поэт, ученый, патриот .................................................190
Профессор, издатель и партизан. К 150-летию Отечественной войны 1812 года ..... ........193
В мире гротеска и философии ..........................................197
Замыслы гения ........................................................214
Размышления в юбилей Карамзина......................................219
«Пушкин притягивает нас, как сама жизнь» .............................226
«Нам все необходимо...»
Угол зрения...........................................................228
Восприятие мира ......................................................230
Азбука судьбы ........................................................231
О ценностях, которым нет цены ........................................235
История культуры: движение в будущее .................................241
Патриотизм есть стремление быть лучше..................................248
«Тут надо быть 1000 раз осторожным» ..................................250
География интеллигентности: эскиз проблемы ............................255
«Попытки предсказывать интересны в той мере, в какой они не оправдываются...»......269
«Говоря о современности, я скажу вот что...» ............................275
Мы живем потому, что мы разные......................................282
Мир соскальзывает в безумие ..........................................285
«Нам все необходимо. Лишнего в мире нет...» ...........................287
Мы выживем, если будем мудрыми .....................................296
На пороге непредсказуемого ............................................298
В МИРЕ ПУШКИНСКОЙ ПОЭЗИИ. ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ ИСКУССТВА ГЛАЗАМИ ПУШКИНА
Сценарий телевизионного фильма
Авторская заявка ......................................................308
Сценарий .............................................................309
Творческая заявка на сценарий повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка» .........345
БЕСЕДЫ О РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ
Телевизионные лекции
От составителей .........................................................348
Цикл 1. Люди, судьбы, быт
Лекция 1 .............................................................350
Лекция 2 ............................................................356
Лекция 3 .............................................................362
Лекция 4 .............................................................371

621
Лекция 5 .............................................................380
Лекция 6 .............................................................386
Лекция 7 ............................................................. 393
Лекция 8 .............................................................399
Лекция 9 .............................................................406
Цикл 2. Взаимоотношения людей и развитие культур
Лекция 1 .............................................................414
Лекция 2 .............................................................421
Лекция 3 .............................................................428
Лекция 4.............................................................435
Лекция 5 .............................................................441
Лекция 6 .............................................................448
Лекция 7 .............................................................456
Лекция 8 .............................................................463
Цикл 3. Культура и интеллигентность
Лекция 1 .............................................................470
Лекция 2 .............................................................478
Лекция 3 .............................................................484
Лекция 4 .............................................................491
Лекция 5 .............................................................498
Лекция 6 ............................................................. 506
Цикл 4. Человек и искусство
Лекция 1 ............................................................. 515
Лекция 2 ............................................................. 523
Лекция 3 ............................................................. 531
Лекция 4 ............................................................. 538
Цикл 5. Пушкин и его окружение
Лекция 1 ............................................................. 545
Лекция 2 ............................................................. 554
Лекция 3 ............................................................. 565
Лекция 4 ............................................................. 575
Лекция 5 ............................................................. 584
Лекция 6 ............................................................. 591
Л. Н. Киселева. Ю. М. Лотман — собеседник: общение как воспитание ... 598
Указатель имен.......................................................... 612



Л80
Лотман Ю. М.
Воспитание души. — Санкт-Петербург: «Искусство—СПБ», 2005. — 624 с.
ISBN 5-210-01575-0
Последний, 9-й том сочинений Ю. М. Лотмана представляет его удивительный талант педагога и просветителя. В книге впервые собраны публицистические выступления, автобиографические тексты. С Лотманом-драматургом знакомит сценарий телевизионного фильма о Пушкине. Впервые полностью публикуется текст телевизионных лекций — «Беседы о русской культуре».
УДК 316.7 ББК 71/79
Научное издание
Юрий Михайлович Лотман
ВОСПИТАНИЕ ДУШИ
Редактор Н. Г. Николаюк
Компьютерная верстка С. Л. Пилипенко
Компьютерный набор С. И. Долгоруковой, Г. П. Жуковой, Е. Р. Уссар
Корректор Л. Н. Борисова
Подписано в печать 02.09.05. Формат 70x100 1/16. Бумага офсетная. Гарнитура
«Таймс». Печать офсетная. Усл. печ. л. 50,70. Усл. кр.-отт. 51,03. Уч.-изд. л. 46,73.
Доп. тираж 5000 экз. Заказ № 2768.
Издательство «Искусство—СПб». 191014, Санкт-Петербург, Саперный пер., 10, оф. 8.
Отпечатано с фотоформ в ФГУП «Печатный двор» им. А. М. Горького
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
(sl) http://tvtorrent.ru © ® ЦМ. Цифровая медиатека (sl) http://www.facebook.com/groups/179506695461275/ http://www.youtube.com/user/YankoNews/videos
slls
Релизер

 
Ответ № 2 | Кому: slls | Отправлено: 10/02/2010 18:45:23
33 лекции

Беседы о русской культуре. (Телевизионные лекции)
От составителей
Цикл первый. Люди. Судьбы. Быт (1986 г.)
Лекция 1 (1986 г.)
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5
Лекция 6
Лекция 7
Лекция 8
Лекция 9
Цикл второй. Взаимоотношения людей и развитие культур (1988 г.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5
Лекция 6
Лекция 7
Лекция 8
Цикл третий. Культура и интеллигентность (1989 г.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5
Лекция 6
Цикл четвертый Человек и искусство (1990 г.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Цикл пятый. Пушкин и его окружение (1991-1992 гг.)
Лекция 1
Лекция 2
Лекция 3
Лекция 4
Лекция 5 (1991 г.)
Лекция 6 (1992 г.)
(sl) http://tvtorrent.ru © ® ЦМ. Цифровая медиатека (sl) http://www.facebook.com/groups/179506695461275/ http://www.youtube.com/user/YankoNews/videos
slls
Релизер

 
Ответ № 3 | Кому: Всем | Отправлено: 11/02/2010 19:04:01
Ю. M. ЛОТМАН
Об искусстве
Структура художественного текста

Семиотика кино и проблемы киноэстетики

Статьи. Заметки. Выступления
(1962—1993)


Санкт-Петербург
«Искусство—СПБ»
2005

УДК 7.0
ББК 85
Л80
Вступительная статья Р. Г. Григорьева, С. М. Даниэля
Послесловие М. Ю. Лотмана
Составители Р. Г. Григорьев, М. Ю. Лотман
Составитель альбома иллюстраций И. Г. Ландер
Составитель указателя А. Ю. Балакин
Художник Д. М. Плаксин
Все права защищены.
Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена какими бы то ни было средствами без письменного разрешения владельцев авторских прав.
ISBN 5-210-01523-8
© M. Ю. Лотман, текст, послесловие, 1998
© Р. Г. Григорьев, М. Ю. Лотман, составление, 1998
© Р. Г. Григорьев, С. М. Даниэль, вступительная статья, 1998
© И. Г. Ландер, составление альбома иллюстраций, 1998
© Д. М. Плаксин, оформление, 1998
© Издательство «Искусство—СПБ», 1998
===================

Электронное оглавление
Электронное оглавление 5
Парадокс Лотмана 9
Структура художественного текста 14
Введение 14
1. Искусство как язык 17
Искусство в ряду других знаковых систем 20
Понятие языка словесного искусства 25
О множественности художественных кодов 27
О величине энтропии художественных языков автора и читателя 29
2. Проблема значения в художественном тексте 32
3. Понятие текста 43
Текст и внетекстовые структуры 43
Понятие текста 44
Иерархичность понятия текста 45
Словесный изобразительный знак (образ) 46
4. Текст и система 47
Системное и внесистемное в художественном тексте 47
Многоплановость художественного текста 49
Принцип структурного переключения в построении художественного текста 55
«Шум» и художественная информация 58
5. Конструктивные принципы текста 60
Парадигматическая ось значений 61
Синтагматическая ось в структуре художественного текста 65
Механизм внутритекстового семантического анализа 69
6. Элементы и уровни парадигматики художественного текста 69
Поэзия и проза 69
Принцип повтора 76
Повторяемость на фонологическом уровне 77
Ритмические повторы 81
Повторяемость и смысл 85
Принципы сегментации поэтической строки 95
Проблема метрического уровня стиховой структуры 107
Грамматические повторы в поэтическом тексте 108
Структурные свойства стиха на лексико-семантическом уровне 112
Стих как мелодическое единство 121
Стих как семантическое единство 125
Сверхстиховые повторы 127
Энергия стиха 128
7. Синтагматическая ось структуры 132
Фонологические последовательности в стихе 133
Синтагматика лексико-семантических единиц 136
8. Композиция словесного художественного произведения 138
Рамка 139
Проблема художественного пространства 144
Проблема сюжета 152
Понятие персонажа 156
О специфике художественного мира 160
Персонаж и характер 164
Кинематографическое понятие «план» и литературный текст 170
Точка зрения текста 172
Соположенностъ разнородных элементов как принцип композиции 180
9. Текст и внетекстовые художественные структуры 183
Относительность противопоставления текста и внетекстовых структур 183
Типология текстов и типология внетекстовых связей 184
Заключение 191
Семиотика кино и проблемы кино эстетики 194
Введение 194
Глава первая. Иллюзия реальности 198
Глава вторая. Проблема кадра 205
Глава третья. Элементы и уровни киноязыка 209
Глава четвертая. Природа киноповествования 211
Глава шестая. Лексика кино 214
Глава седьмая. Монтаж 215
Глава восьмая. Структура киноповествования 223
Глава девятая. Сюжет в кино 224
Глава десятая. Борьба со временем 230
Глава одиннадцатая. Борьба с пространством 232
Глава двенадцатая. Проблема киноактера 233
Глава тринадцатая. Кино — синтетическое искусство 239
Глава четырнадцатая. Проблемы семиотики и пути современного кинематографа 240
Заключение 244
Статьи. Заметки. Выступления (1962—1993) 246
I. ОБЩИЕ ПРОБЛЕМЫ ИСКУССТВА 246
Условность в искусстве1 246
Проблема знака в искусстве (Тезисы доклада) 248
Проблема сходства искусства и жизни в свете структурального подхода 248
Тезисы к проблеме «Искусство в ряду моделирующих систем» 253
О природе искусства 262
Риторика 265
Текст в тексте 277
Каноническое искусство как информационный парадокс 285
К проблеме пространственной семиотики 289
[О проблеме барокко] 291
Искусствознание и «точные методы» в современных зарубежных исследованиях1 291
Ян Мукаржовский — теоретик искусства 300
II. ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОЕ ИСКУССТВО 314
Художественная природа русских народных картинок 314
Натюрморт в перспективе семиотики 322
Портрет 325
Истоки «толстовского направления» в русской литературе 1830-х годов 337
Почему море в мужском роде? 368
Замысел стихотворения о последнем дне Помпеи 370
Художественный ансамбль как бытовое пространство 375
III. ТЕАТР. КИНО 380
Семиотика сцены 380
Театр вне театра 380
Пространство сцены 382
Текст и код 388
«Условность» и «естественность» 389
Воздействие на зрителя (театральная прагматика) 390
Семиотический ансамбль 391
Язык театра 393
Театральный язык и живопись (К проблеме иконической риторики) 396
Театр и театральность в строе культуры начала XIX века 401
Сцена и живопись как кодирующие устройства культурного поведения человека начала XIX столетия 413
Куклы в системе культуры 419
Место киноискусства в механизме культуры 422
Тенденция к росту разнообразия 422
Тенденция к росту единообразия 424
Кинематограф и проблемы метаязыковых механизмов культуры 426
Кинематограф и мифологический язык 427
Природа киноповествования 429
О языке мультипликационных фильмов 436
Послесловие: Структуральная поэтика и ее место в наследии Ю. М. Лотмана 439
Природа искусства. 440
Искусство как язык. Проблема текста. 441
Метр и ритм. 442
«Минус-приемы». 444
Структура как значение. 445
От редакции 447
Указатель имен 449
Содержание 461
Иллюстрации 463
А. Я. Колпашников с оригинала Ф. И. Шубина. Екатерина II — законодательница. Гравюра. 1770-е гг. 463
Д. Бергер по рисунку Ф. Антинга. Екатерина II с семьей Павла и Марии Федоровны в Царскосельском парке у бюста Петра I. Гравюра. 1791 463
Тициан. Кающаяся Мария Магдалина. 1560-е гг. 464
В. А. Серов. Портрет М. П. Боткиной. Рисунок. 1905 464
Бог Амон и царица Хатшепсут. С обелиска царицы Хатшепсут. 1500 г. до н. э. 465
«Венера». Мальта. 3000—2500 гг. до н. э. 465
Б. Челлини. Нептун и Амфитрита. Солонка Франциска I. Золото. 1540—1543 466
И. Ридингер. Портрет Елизаветы Петровны верхом со свитой. Гравюра. 1744—1747 466
«Ах, черной глаз, поцелуи хоть раз». Раскраш. гравюра на меди. Середина XVIII в. 467
Шут Фарнос Раскраш. гравюра на дереве. 1760-е гг. 467
Кавалер и блинщща, Раскраш. гравюра на дереве. 1760-е гг. 468
История о непьющем и пьющем. Раскраш. гравюра на меди. Первая половина XIX в. 469
Ф. П. Толстой. Цветок, бабочка и мухи. Акварель. 1817 469
И. Г. Фюссли. Trompe l'oeil (Обманка). 1750 470
В.-К. Хеда. Завтрак с омаром. 1648 470
Ж.-Б.-С. Шарден. Натюрморт с атрибутами искусств. 1766 471
П. Сезанн. Фрукты. 1879—80 471
Н. И. Альтман. Натюрморт. Цветовые объемы и плоскости. 1918 472
Рембрандт. Урок анатомии доктора Тульпа. 1632 472
Галерея 1812 года в Зимнем дворце. Пустые рамы на месте портретов декабристов 473
К. П. Брюллов. Последний день Помпеи. 1833. Фрагмент с автопортретом художника 473
В. А. Серов. Портрет князя Ф. Ф. Юсупова. 1903 474
П. П. Рубенс. Венера и Адонис. Ок. 1614 474
Круг художника Бергоньоне. Христос в терновом венце. XV в. 475
Ф. Гойя. Семья Карла IV. 1800—01 475
В. Л. Боровиковский. Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке на фоне Чесменской колонны. 1794 476
Д. Г. Левицкий. Екатерина II — законодательница в храме богини Правосудия. 1783 476
С. Тончи. Портрет Г. Р. Державина. 1801 477
К. Буддеус. А. В. Суворов отдыхает на соломе. Гравюра. 1799 477
Дж. Доу. Портрет М. Барклая-де-Толли. 1829 478
Р. М. Волков. Портрет М. И. Кутузова. 1813 478
А. А. Иванов. Голова Лаокоона. Рисунок. 1824 479
А. А. Иванов. Две головы раба. Эскиз. 1840-е гг. 479
А. А. Иванов. Октябрьский праздник в Риме у Понте Молле. Акварель. 1842 479
А. А. Иванов. Явление Христа Марии Магдалине после воскресения. 1834—35 480
А. А. Иванов. Мальчик, играющий на свирели. Рисунок к картине «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением». Начало 1830-х гг. 480
К. П. Брюллов. Последний день Помпеи. 1830—33 481
К. П. Брюллов. Эскиз картины «Последний день Помпеи». 1829 481
И. Е. Репин. Иван Грозный и сын его Иван. (Ранение картины. Фото 1912 г.) 482
Неизвестный художник. Портрет Е. И. Пугачева, написанный поверх портрета Екатерины II. Конец XVIII в. 482
А.-Р. Менгс. Парнас. 1761 483
И. Соколов. Бал-маскарад. Гравюра. 1744 483
Домашний театр Шереметевых. Вид на зрительный зал. Останкинский дворец-музей. XVIII в. 484
Домашний театр Шереметевых. Вид на сцену. Останкинский дворец-музей. XVIII в. 484
Сцена из спектакля «Двойник» Ф. Дюрренматта. Театр марионеток «Радость», Брно, 1971 485
Грим-маска актера Андрэ Рибо в спектакле «Дерево» Ж. Дютюи 485
Японский традиционный театр авадзи. Актер с куклой на сцене 486
Японский театр но. Маска старца Окино 486
Античный театр. Сцена из римской комедии. Воспроизведение вазописи 487
Док. дe Вит. Театр «Глобус». Рисунок. 1596 487
Украшение зала Версальского дворца в день спектакля в честь свадьбы дофина Людовика. Гравюра. 1745 488
Жулен Гослен. Актер, подсматривающий за публикой из-за занавеса. Гравюра. XVIII в. 488
Ж. Калло. Персонажи итальянской комедии Раццуло и Кукуруку. Лист из серии гравюр «Балли ди Сфессания». 1621 489
Вывеска булочной. Первая четверть XIX в. Петербург 489
Д. Веласкес. Фрейлины (Менины). 1656 490
Ш. А. Куапель. Амур и Психея. Конец XVII в. 491
Э.-Л. Виже-Лебрен. Портрет Анны Питт в виде Гебы. 1790-е гг. 491
Д. Веласкес. Венера перед зеркалом. 1645—50 492
Ян ван Эйк. Портрет четы Арнольфини. 1434 492
К. Массейс. Меняла с женой. 1514 493
Зеркало в раме с символическими фигурами. Дерево, резьба. XVI в. Германия 493
Ф. П.Толстой. Бой при Малом Ярославце. Медальон. 1816 494
Ф. П. Толстой. Народное ополчение. Рисунок к медальону. 1816 494
Неизвестный художник. Военный парад на Марсовом поле. Акварель. 1800-е гг. 495
Д. Ругендас. Сражение при Аустерлице 20 ноября (2 декабря) 1805 года. Гравюра. Первая четверть XIX в. 495
Д. И. Евреинов с оригинала С. С. Щукина. Портрет Павла I. Эмаль. 1800 496
Л. Радос по рисунку Т. В. Бозио. Портрет Александра I. Гравюра. 1810 496
К. Мотте по оригиналу Д. Вебера. Пленник (Бонапарт в тюрьме Антибского форта в августе 1794 года). Литография. Первая четверть XIX в. 497
Наполеон коронует Жозефину в Нотр-Дам-де-Пари 2 декабря 1804 года. Гравюра с оригинала Л. Давида 498
Трон императора Наполеона. Литография. XIX в. 498
Ж.-Б. Грёз. Балованное дитя 1760-е гг. 499
П. Гонэага. Занавес юсуповского театра в Архангельском. 1818 499
Французский театр марионеток. Гравюра. Конец XVIII в. 500
Кукла, исполняющая роль балерины. 501
Балерина, исполняющая роль куклы. 502
Полишинель. Французская перчаточная кукла 503
Актер индийского театра катхакали, играющий ведьму 504
Конферансье Эдуард Апломбов. Кукла из спектакля «Необыкновенный концерт». Центральный театр кукол им. С. В. Образцова, Москва 504
Японский театр но. Вид зрительного зала и сцены. Рисунок 505
Кадры из кинофильма С. М. Эйзенштейна «Стачка». 1924 506
Кадр из кинофильма С. М. Эйзенштейна «Броненосец „Потемкин "». 1925 506
Диалог Арбогаста и Нормана. Кадры из кинофильма А. Хичкока «Психо». 1960 507
Актер Макс Линдер. США. 1917 508
Чарли Чаплин и Дж. Куган. Кадр из кинофильма «Малыш». 1920 508
Марчелло Мастроянни. Кадр из кинофильма Ф. Феллини «8 1/2». 1963 509
Збигнев Цибульский. Кадр из финальной сцены кинофильма А. Вайды «Пепел и алмаз». 1958 509
Мерилин Монро. Кадр из кинофильма 510
Марина Влади и Морис Ронэ. Кадр из кинофильма «Колдунья». 1956 510
Питер О'Тул. Кадр из кинофильма У. Уайлера «Как украсть миллион». 1966 511
Кадры из кинофильма А. Хичкока «Психо». 1960 511
Художник-постановщик Ж.-П. Когут Швелко, режиссер Ф. Трюффо, главный оператор Н. Альмендрос на съемках кинофильма «Два англичанина на континенте». 1971 513
(sl) http://tvtorrent.ru © ® ЦМ. Цифровая медиатека (sl) http://www.facebook.com/groups/179506695461275/ http://www.youtube.com/user/YankoNews/videos
slls
Релизер

 
Ответ № 4 | Кому: Всем | Отправлено: 25/02/2010 07:41:20
Ю.Лотман.
Зримая реальность знает только настоящее время, время «пока я вижу», и реальные модальности.
Лотман Ю. М. Об искусстве. стр. 665. 2005.
(sl) http://tvtorrent.ru © ® ЦМ. Цифровая медиатека (sl) http://www.facebook.com/groups/179506695461275/ http://www.youtube.com/user/YankoNews/videos
Filpp
 
Ответ № 5 | Кому: slls | Отправлено: 25/10/2010 10:38:22
Добрый день.
Извините, но не нашел, как скачать весь цикл из 33 передач.
Вижу только торрент на декабристов.
uvs12
 
Ответ № 6 | Кому: slls | Отправлено: 11/05/2011 18:58:02
Так всего одна лекция выложена? Зачем писать, что их 33?
slls
Релизер

 
Ответ № 7 | Кому: slls | Отправлено: 03/03/2012 12:59:00
2012.02.28. 20-45. Россия-К. Пространство Юрия Лотмана (дф) (sl)
(sl) http://tvtorrent.ru © ® ЦМ. Цифровая медиатека (sl) http://www.facebook.com/groups/179506695461275/ http://www.youtube.com/user/YankoNews/videos

Вверх

Президент России Яндекс цитирования
© TVtorrent.ru 2009 - 2014

ArtLib.ru - хостинг, MySites.su - программирование

Ваш IP: 54.167.185.110